Как разлагался пластик полностью

Рука вновь сползла вниз, он немного стянул фиолетовые трусики. Поглаживал пальцами, круговыми движениями, точно втирал крем в небольшую точку. Я вилась на шелковой постели. Схватил за руки и перевернул на живот. Стянул трусики еще ниже, но не до конца, до икр. Его натура – маятник. Чуткость сменялась животной страстью. Мягкие пальцы очерствели. Казалось, мои руки сжимали тисками. Вцепился в шею и вжал лицом в подушку. Он трахал меня, как никто прежде. Мне оставалось лишь подлавливать момент для вдоха. В диком танце порой забывала дышать. Тела слились. Я совсем не чувствовала тяжести, хотя он буквально лежал на мне. Но вот сон выдал себя, я всеми силами старалась остаться в нем. Столько, сколько потребуется, пока не наступит разрядка. Это случилось быстро, но я проснулась не по своему желанию. Я почувствовала нестерпимую боль. Его ледяные металлические руки вмиг раскалились, моя кожа загорелась. Запахло обугленным мясом.

Неясно, сколько это продолжалось наяву, во сне время работает иначе. Ясно одно: того хватило, чтобы моя жизнь перевернулась. Я задыхалась под невесомым телом, пока Илюша задыхался подо мной.

Миша выскочил из такси и засмотрелся на озеро. Оно изменилось. Раньше встанешь на берегу да видишь: трубы дымят на той стороне. Рыбаки только крючок закидывают, дерг обратно, а там уже гольян плещется в воздухе. Статная цапля одиноко стоит посреди водоема, клювом острым вертит по сторонам, точно хранитель озера, да следит, чтоб дурного не делали.

Озеро сворачивает за противоположный берег, и чего там творится – отсюда не разглядишь. Сейчас же хвостик озера высох совсем, там на кочках разрослась луговая овсяница. В теплые дни упругие стебельки торчат, как ежовые иглы, а ныне завяли, склонились к земле и походили на миниатюрные соломенные стога. Но дождь уже неделю как льет, и вскоре озеро наполнится водой до краев.

Во всем остальном деревня оставалась такой, какой Миша ее и запомнил с детства. Разве что стало безлюдно и больно уж серо. А так: все те же дома, те же пейзажи… Миша даже подумал, что после отъезда деревушку залили смолой и отковыряли из янтаря аккурат к его возвращению.

Таксист напомнил о себе криком, Миша живо вышел из транса, забрал вещи и пошел к дому. На удивление замок не заржавел за все эти годы, ключ провернулся легко и непринужденно. Миша дернул за расхлябанную ручку с такой силой, что низкий ссутулившийся домик чудом не схлопнулся. Стоило художнику переступить порог, как голову наводнили воспоминания. Сделалось дурно, потемнело в глазах.

Разуваться было глупо, ведь все в доме покрылось сантиметровым слоем пыли. Миша поднялся на второй этаж и сразу вошел в свою комнату. Новая порция воспоминаний. Опять закружилась голова.

Чемодан и рюкзак швырнул на пол, а запечатанные картины аккуратно поставил на диван. В центр комнаты поставил мольберт, а на него – пустой холст. Гниловатый мольберт не то, чтобы стоял. Правильнее сказать, старался устоять из последних сил.

Сюда же пододвинул тумбочку с зеркалом, рукавом смахнул грязь, разложил карандаши, кисти да краски. Приволок банкетку, уселся и замер. Лишь моргал нечасто, когда уставшие глаза как песком насыпались.

Из распахнутой форточки сочился запах дождя. Плавно колыхались давно нестиранный тюль и салатовые шторы. Вода с крыши стекалась в небольшой ручей, тот с дребезгом разбивался о потрескавшуюся плитку на открытой веранде.