Чертов петух завопил так рано, а ведь хотелось поспать. Да. Мне нужно спать до вечера, после вставать ненадолго, бродить и ложиться снова. В доме не пахло выпечкой. Запаха не было вовсе, будто очутилась в пещере меж Парижем и Грассом. Да, родители уехали. Их стрекотанье за дверью выводило из себя, но без мамочки с папочкой совсем пусто. В одиночестве рождались странные мысли.
Легла набок, свернувшись эмбрионом. Посмотрела на люстру. Хоть свет ее очень скуден, она бы здорово освещала мое тело, что болтается на веревке. Я бы дрыгала ножками, как балерина в прыжке. Только с табурета прыгать – идея не лучшая. Думаю, провод не выдержит попросту. Да и танец тела в предсмертной агонии… Его конвульсии потеряют лоск, коли тело будет касаться поверхности. Нужно воспарить над всем. Пусть полет и мнимый, как у марионетки на ниточках.
Эстетика и впрямь поражает. Ты разодета в милую сорочку. Она слепит белизной. Несколько часов, и ее цвет совсем в унисон с твоим подвешенным телом. Точнее, уже не с твоим. Мелочь. Твои черты все еще узнаются в мраморном куске льда, что болтается на веревочке. Но ты необратимо меняешься. Думаю, слово «необратимо» шустро насыщается красками, как только выталкиваешь опору из-под ног. Ты даже можешь передумать, но едва ли переделать. Силы стремительно оставляют тебя, и, быть может, это слово будет последним витать в голове.
Красиво. Письмо. Прощанье. Пусть почерк уродлив, а лист испоганен каплями слез, слова ничуть не теряют пронзительности, посыл их отчетлив, хоть и форма размыта солоноватой водой. Дальше нить хронологии, как правило, обрывается. Все мы рано или поздно теряем красоту, как и тело, распертое от газов. Повисший мешок испускает жидкость. Отовсюду. Платье уже не белое вовсе. У тебя гости. Возвращаются папочка с мамочкой. Они тебя любили, но эта картина на мгновенье заставляет их сомневаться в своих чувствах. Стихи об этом не складываются. Да и проза такими подробностями не шибко петрит.
Что ж, стоит повременить. Но когда еще предоставится такой шанс? Они почти все время дома, не сводят с меня глаз. Сейчас я поняла, почему. Я даже не злюсь на них больше.
Они вернулись к обеду, мама как ошпаренная залетела в комнату прямо с пакетом продуктов. Да здесь я, здесь… Она сказала, что сынишка Марины Миша не спит уже которую ночь с похорон. Выяснилось, что у выхода с кладбища я закричала, а после свалилась с ног. Совсем не помню этого… По рассказу мамы, все обернулись и замерли. Повисла тишина, и только Мишка разорался и заплакал.
