– Вы ходите вокруг друг друга уже свыше месяца, так что Юстине и мне трудно находиться с вами в одной комнате. Вы чертовски осторожны друг с другом, как будто никто не знает, что когда-то вы были лучшими друзьями. А теперь вы ведете себя как вежливые незнакомцы. Я не знаю, какая проблема у Доминика, но ты, мать, слишком долго упиваешься чувством своей вины.
Плечи Хлои приподнялись до ушей.
– Я не представляю, о чем ты говоришь.
Гриффин сардонически усмехнулся.
– Мать, ты настолько открыта, что просто смешно. Редкий день проходит без того, чтобы ты не извинялась передо мной за свои прошлые ошибки. Да, ты ошиблась. Мы все считаем, что было в высшей степени глупо скрываться столько лет. Но мы знаем, почему ты так поступила. – Он посмотрел на Доминика. – Не правда ли?
Доминик встретился с вызывающим взглядом Гриффина, и в этот момент все его предположения и спутанные чувства относительно Хлои внезапно приобрели ошеломляющую ясность.
– Да, знаем, – ответил он. – Твоя мать уже наказала себя за свое прошлое, за тот позор, который она принесла своей семье и своему имени. Лишив себя общества тех, кого любила, она надеялась очиститься от мнимых грехов.
– Они не были мнимыми, – произнесла Хлоя сдавленным голосом. Когда она повернулась в кресле и посмотрела на Доминика, печаль в ее глазах вызвала у него желание заплакать. – Этот позор убил моего отца и принес вред тебе, Доминик. Как могла я забыть ущерб, который причинила Гриффину, оставив его?
Доминик взял ее тонкие пальцы.
– Любовь моя, ты была невинной девочкой, которую обманул тот, кто хорошо знал, что делал. Тебе нечего стыдится. Это вина Камберленда.
Хлоя, как ребенок, вытирала щеки от слез свободной рукой.
– Ты предупреждал меня о нем. Мне следовало послушаться тебя.
– Я вырос рядом с этой сволочью, Хлоя. Я знал его лучше, чем ты. Но это теперь не имеет значения. Теперь он ничего не значит для нас.
– Может быть, но как можно простить меня за то, что я причинила Гриффину? – Хлоя посмотрела на сына. – Я струсила, когда позволила моему дяде забрать тебя у меня. Мне следовало бороться за тебя. Я не должна была так легко сдаваться. – Она покачала головой, испытывая презрение к себе. – Я испугалась и позволила страху управлять моей жизнью.
Гриффин раздраженно вздохнул, затем присел на корточках перед ней.
– Мне претит тошнотворная сентиментальность, но ты должна знать, что я давно простил тебя. Ты следовала своим нелогичным путем, стараясь меня защитить. Кроме того, если бы не тот выбор, который ты сделала, я, вероятно, никогда не встретил бы Юстину. А это, моя дорогая мать, был бы гораздо худший вред для меня.
Хлоя освободилась от Доминика и взяла руки сына в свои.
– Ты действительно так считаешь? – прошептала она.
Гриффин кивнул.
– Да. И так как я простил тебя, ты тоже должна простить себя.
Он подался вперед и поцеловал ее в лоб, затем поднялся и хмуро посмотрел на Доминика.
– Что касается вас, ради бога, перестаньте контролировать все и всех. Я знаю, для вас это все равно, что требовать перестать дышать, но моя мать доказала, что способна самостоятельно заниматься своим делом. Как я убедился по опыту своей жизни, чрезмерная опека редко дает положительный результат.
Доминик испытывал одновременно раздражение и смех, оттого что у Гриффина хватило наглости читать ему нотации.
– Есть еще что-нибудь? – сухо спросил он.
– Да. Вы много лет искали Хлою, рыская вокруг, как рыцарь в поисках Священной Граали. Теперь она, наконец, здесь, с вами, так примите же правильное решение. – Гриффин высокомерно посмотрел на него сверху вниз. – Или вам придется ответить передо мной.
– В самом деле?
– Да, разумеется.
– Хорошо, тогда я отвечу, – сказал Доминик.
Гриффин подозрительно посмотрел на него, затем кивнул.
– Теперь, когда я поговорил с вами обоими, я удаляюсь.
– Я ничего не понимаю, – пожаловалась Хлоя. Она тайком вытерла слезы, и глаза ее блестели, когда она посмотрела на сына.
– Доминик все объяснит тебе, мать, – сказал Гриффин, натягивая перчатки. – Увидимся в Камберуэлле.
Кивнув Доминику, он вышел из комнаты. Они услышали приглушенные голоса в коридоре и минуту спустя стук входной двери. Затем наступила тишина, нарушаемая только тиканьем каминных часов и шипением углей в топке.
Доминик наконец позволил себе расслабиться, и все накопившееся напряжение за последние несколько дней и, вероятно, за всю жизнь улетучилось. Теперь ответ был совершенно ясен. Он сформировался давно, с того момента, когда Хлоя вошла в его кабинет два месяца назад.
– Я так и не поняла, о чем вы с Гриффином говорили, – сказала Хлоя нерешительным голосом. – Я хочу, чтобы ты объяснил все мне.
Доминик протянул руку, поднял Хлою с кресла и усадил себе на колени. Она вскрикнула и ухватилась за его плечи; ее большие глаза округлились от удивления и, возможно, от некоторого опасения. Сейчас она выглядела почти такой же девочкой, какую он впервые полюбил, и сердце его болезненно сжалось. Доминик не мог избавиться от этой боли много лет, но теперь он сделает все, чтобы ее будущее, их будущее было наполнено любовью и счастьем.
