— Ну? — поторопил батя, видя моё замешательство. — Что за секреты от родной семьи? Опять какое-то тайное поручение от твоей начальницы-соблазнительницы?
— Нет, пап, всё намного, намного хуже, — со стоном выдохнул я, понимая, что врать бессмысленно. Проще сразу выложить всё как на духу. — Меня… меня пригласил на ужин один человек. Хикари Ичитаре. Отец Аои.
— Аои? — тут же встряла Айяно, и в её голосе зазвенели стальные нотки. — Это той самой зеленоволосой фурии, которая на тебя вешается, как банный лист?
Я молча кивнул, чувствуя себя приговорённым к смертной казни.
— Так, — отец нахмурился, и его лицо сразу стало серьёзным. — И что этому Хикари от тебя понадобилось? Он же вроде какой-то шишка, бизнесмен?
— Вроде того, — я набрал в грудь побольше воздуха, как перед прыжком в ледяную воду. — Он… он сделал мне одно предложение. Очень… специфическое.
В комнате повисла тишина. Все три пары глаз — любопытные отцовские, ревнивые сестринские и удивлённые Эйми-сан — впились в меня.
— Он сказал, — я зажмурился, чтобы не видеть их лиц, и выпалил на одном дыхании, — что заплатит мне. Очень. Много. Денег. Если я… если я женюсь на Аои.
Тишина.
Гробовая, мёртвая, оглушающая тишина. Казалось, даже пылинки в воздухе замерли от шока.
А потом…
Шмяк!
Кусок пиццы, который отец всё ещё держал в руке, безвольно выпал и приземлился на ковёр, оставив на нём жирное томатное пятно. Но этого никто не заметил. Батя смотрел на меня так, словно я только что сообщил, что на самом деле я — говорящий по-японски енот.
Эйми-сан и Айяно превратились в восковые статуи. Их глаза стали похожи на два больших блюдца, а рты приоткрылись в беззвучном «О».
— Он… что… сделал? — наконец просипела Айяно, и её голос прозвучал так, будто её кто-то душит.
— Он сказал, — повторил я, чувствуя себя последним идиотом, — что рядом со мной его дочь становится спокойнее и уравновешеннее. Что я на неё хорошо влияю. И он готов щедро заплатить, чтобы я продолжал на неё «влиять» до конца своих дней. В качестве законного супруга.
Видя их совершенно обалдевшие лица, я запаниковал и замахал руками.
— Но я отказался! Сразу! Категорически! Вы что! Я сказал, что это полный бред и я не продаюсь!
Но было уже поздно. Моя маленькая информационная бомба рванула с оглушительной силой, и её осколки, разлетевшись по комнате, вдребезги разнесли остатки нашего праздничного настроения. Вечер окончательно перестал быть томным. Я с тоской посмотрел на недоеденную пиццу. Кажется, аппетит у меня пропал. Надолго. А может, и навсегда.
Праздник, едва начавшись, тут же и закончился. Моя неосторожно брошенная фраза о предложении Аои сработала как небольшая, но очень мощная бомба. Она разнесла вдребезги не только остатки нашего ужина, но и хрупкую иллюзию семейной идиллии, которую мы так старательно выстраивали. Воздух в гостиной загустел до такой степени, что его, казалось, можно было резать ножом. Отец, ещё пять минут назад сиявший, как новенький автомобиль, сдулся, словно проколотый шарик. Он молча, с выражением вселенской скорби на лице, принялся собирать пустые коробки из-под пиццы, старательно избегая смотреть в нашу сторону. Словно если он не будет видеть нас, то и проблемы не существует.
Эйми-сан, наша прекрасная и до этого момента оттаявшая Снежная королева, снова вернулась в свой ледяной замок. Её движения стали выверенными и механическими, как у дорогого андроида, а на лице застыла маска вежливой отстранённости. Но я-то видел, как мелко подрагивают её плотно сжатые губы. Она была явно расстроена, и мне было ужасно неловко. А Айяно… моя милая, обычно такая жизнерадостная сестрёнка, просто отключилась от внешнего мира. Она села на диван, обхватила колени руками и уставилась в одну точку. Я был готов поставить свою месячную зарплату на то, что в её хорошенькой головке сейчас прокручивался фильм-катастрофа о моём будущем браке с зеленоволосой фурией, где я играл роль несчастной жертвы.
Я чувствовал себя полным кретином. Ну вот какого чёрта я ляпнул про это дурацкое предложение? Ведь так хорошо сидели! Смеялись, болтали, ели вкусную пиццу… Нет же, мне обязательно нужно было всё испортить. Я, как неуклюжий медведь, вломился в их уютный мирок и всё там перевернул вверх дном.
— Ладно, я… я, наверное, пойду к себе, — промямлил я, с трудом поднимаясь с пола. Ноги вдруг стали ватными. — Что-то я устал.
В ответ — тишина. Гробовая, оглушительная тишина, в которой мои слова утонули, не оставив и кругов на воде. Чувствуя себя самым виноватым человеком на планете, я поплёлся к лестнице. Единственным моим желанием было запереться в своей комнате, зарыться под одеяло и уснуть. Желательно, лет на сто.
— Изаму-кун, постой.
Тихий, почти шёпот, заставил меня замереть на полпути. Я обернулся. На лестничной площадке, в тусклом свете ночника, стояла Эйми-сан. Она выглядела такой хрупкой и беззащитной, что моё сердце невольно сжалось от жалости. Её шёлковый халатик выгодно подчёркивал изгибы фигуры, и я невольно сглотнул.
