Выходит, не выпускали не только М.А. Булгакова…
На лето 1935 года был намечен Международный конгресс писателей в Париже. Даже среди настоящих советских литераторов возникла обычная по такому случаю склока: кому важнее поехать?! Многое решал Горький, однако последнее слово было за Сталиным! В связи с этим примечательны следующие (явно обидные для Булгакова) строки из письма Щербакова Горькому от 15 мая 1935 года:
Булгаков в этот список не попал. Шолохов со своим антисоветским «Тихим Доном» отказался, а автор любимой Сталиным пьесы «Дни Турбиных» даже в список не попал, хотя очень хотел… Приложил ли к этому руку Горький? Вряд ли. Потому что с Горьким в эти дни творилось что-то неладное. Недаром ставил он под вопрос свою поездку на парижский конгресс. Об этом Щербаков писал 27 мая 1935 года Сталину следующее:
«Считаю необходимым направить Вам полученное мною письмо А.М. Горького, в котором он ставит под вопрос свою поездку в Париж. Должен от себя добавить, что о такого рода настроениях, какими проникнуто письмо, — мне приходится от Горького слышать впервые».
Что в действительности происходило в это время с Горьким, полного ответа в бумагах, с которыми мне повезло работать, я не нашёл. Скорее всего — крайне плохое самочувствие стало причиной отказа ехать в Париж. Во всяком случае, прежде всего такой вывод напрашивается, если исходить из следующих слов Щербакова в письме Горькому от 31 мая 1935 года:
«Озабочен тем, что плохая весна не очень, видимо, содействовала восстановлению Ваших сил…
<…> Я позволил себе о Ваших сомнениях относительно поездки в Париж сообщить И.В.
Вам должны были сообщить ответ».
С другой стороны, согласно выводам, которые вытекают из всей имеющейся у меня информации, главной причиной отказа Горького ехать в Париж могли стать вновь нахлынувшие на него сомнения. Сомнения оттого, что идеи коммунизма, вызвавшие невиданную поддержку масс на словах, на деле в СССР продолжали осуществляться далеко не в белых перчатках. Более того — в «ежовых рукавицах». А Горький, понимая, что ему обязательно предстоит на этот счёт сказать в Париже своё веское слово, не знал, что делать…
Вот так на поверку выглядели сладкие сказки о Горьком — писателе и человеке, который утопически верил, что историю можно творить, не пролив даже слезы ребёнка. Блажен, кто верует!
