Как убивали Сталина полностью

Дед его (по матери) Василий Васильевич Каширин прожил 80 лет (1807–1887). Бабушка Акулина Ивановна (в девичестве Муратова) — 74 года. Могла бы и больше, если бы не сломала ногу и не сгорела на 8-й день от «антонова огня». Казалось, и внук их Алёша будет жить долго. Однако мать его Варвара Васильевна (по мужу Пешкова) скончалась в 1879 году 35 лет от роду — от чахотки, а отец Максим Савватиевич Пешков и того раньше — летом 1871-го, когда был ему всего 31 год. Ухаживал за 3-летним Алёшей, заболевшим холерой, и… заразился. Сына выходил, а сам не выжил. Вот такое неопределённое здоровье получил в наследство будущий всемирно знаменитый мастер слова, и, «заработав» по молодости чахотку, протянул с нею до 18 июня 1936 года, т.е. всего чуть более 68 лет. Да и те 68 лет жил, что называется, от кровохарканья до кровохарканья. Кстати, после смерти было объявлено, что на тот свет отправили его «врачи-вредители». Однако на этот счёт в архиве нашёл я такой документ, который (представлю его ниже) свидетельствует, что писатель вполне мог умереть и сам, и что буквально каким-то чудом (и не раз!) избежал казалось бы неминуемой смерти.

Холера, как уже сказано, убила ухаживавшего за ним отца, а его не взяла. Как «заработал» он смертельно опасную в те времена чахотку? От матери или от бродяжьей жизни? А может, подорвала здоровье молодого богатыря пуля, которую он в себя выпустил? Удалось отыскать автобиографическое описание того, как это было вечером 24 декабря 1887 года на Феодоровском бугре высокого берега реки Казанки, когда Алексей Пешков пытался убить себя… «Купив на базаре револьвер, заряжённый четырьмя патронами, — писал Горький, — я выстрелил себе в грудь, рассчитывая попасть в сердце, но только пробил лёгкое, и через месяц, очень сконфуженный, чувствуя себя донельзя глупым, снова работал в булочной… Чёрт знает, почему я решил убить себя. Трудно ответить. После попытки самоубийства моё отношение к себе сильно понизилось, я чувствовал себя ничтожным, виноватым пред кем-то, и мне было стыдно жить». Кто знает, не это ли ослабленное выстрелом лёгкое искалечило здоровье ему на всю оставшуюся жизнь?

… Не прошло и 8 месяцев, как маятник его судьбы сделал совершенно противоположный ход. В августе 1888-го декабрьское нестерпимое желание «не жить» сменилось несравнимой ни с чем «жаждой жизни». Слова из воспоминаний Горького: «Взорвалась бочка керосина. Крыша надо мною запылала. Стало нестерпимо жарко. Бросился к лестнице — густые облака дыма. Я растерялся. Задыхаясь, стоял неподвижно. Казалось, волосы на голове трещат. Кроме этого не слышал звуков. Понимал, что погиб, отяжелели ноги, было больно глазам, хотя закрыл их руками. Инстинкт жизни подсказал единственный путь спасения — я схватил в охапку тюфяк, подушку, окутал голову овчинным тулупом и… выпрыгнул в окно чердака. Очнулся на краю оврага. Я был пьяный от радости».

Вскоре смерть отступила от него снова. Странствуя, увидел, как озверевшие крестьяне истязают женщину. Хотел защитить. Куда там? Вот строки из письма, почему повезло выжить: «Меня сильно избили, вывезли из села… и бросили в кусты, в грязь, чем я и был спасён от преждевременной смерти, ибо получил «компресс». В Николаев меня привёз шарманщик, ехавший с какой-то ярмарки…»

Были ещё везения. Я отыскал в архивах и одно из последних.

…Эта смерть могла случиться в самый неподходящий момент — сразу после того, как Горький вернулся из последней эмиграции. Если бы она случилась — хуже всего пришлось бы Сталину. Во всём цивилизованном мире заговорили бы, что это специально Сталин выманил Горького — чтобы… убить(!) за ту страшную критику Октябрьской революции и её вождей, которую распространял заграницей Горький. Однако писатель и на этот раз выжил — но, можно сказать, в данном случае явно повезло обоим: и Горькому, и Сталину. А положение складывалось критическое.