В Сан-Франциско я из Аюми стала Кийо, потом, во время Второй мировой войны – Вайолет. Это случилось, когда мой муж Томо сказал, что мы должны помнить, кто мы такие, но играть по их правилам, чтобы выжить. Когда мы собирали вещи, за дверями ждали солдаты. Я уложила сумку своей дочери Мишико, надела на нее пальто и шапку. Оглянулась на дом, на город, который мы полюбили. Из окон на нас смотрели соседи – О'Салливаны, Вайберги и Коэны. Мишико помахала им с улицы. Никто не сказал ни слова. Не заступился за нас. Мы ночевали в конюшне ипподрома Санта-Анита в Аркадии, я обнимала Томо и Мишико и плакала от сознания, во что превратился мир. Пела дочери инопланетные колыбельные, о которых не вспоминала веками, в надежде, что песня успокоит ее, когда она поймет, что мы не вернемся домой.
– У нас все будет в порядке, – шептала я на ушко Мишико. – Пока мы вместе.
Я говорила ей это во дворе лагеря, отсылая играть с другими детьми. И когда на ее подушке уже несколько дней появлялись пятна крови, а муж умолял охранников отпустить его в лазарет. У меня сохранилась кукла, которую я сделала из старого платья, кукла, которую дочь обнимала в последнюю ночь. Сохранились и ее туфельки. Я до сих пор помню ее смех. Когда мы с Томо наконец вернулись в наши края, у нас не осталось ничего, кроме коробки с книгами и одежды, которую смогли спрятать Коэны.
После стольких лет мне бывает трудно вспомнить подробности, восстановить в памяти все, что случилось (хотя эмоции остаются, как пятна на ткани). Хотелось бы мне сказать, что я хорошо обращалась с Томо, но он был слишком похож на нашу дочь. Хотелось бы сказать, что мы поговорили, что я поцеловала его на прощание, и он видел, как я исчезла за холмом в тумане. Несмотря на особенности своего разума, ночами я играю в рулетку с этими моментами. Порой кажется, что я вообразила себе целую жизнь. Я убеждаю себя, что некоторая растерянность – это нормально и забывать не страшно, пока я помню основное – откуда я пришла, кого любила, как можно сделать мир (и меня саму) лучше, пока я еще надеюсь, что вновь обниму Нури.
На запуск семени Земли собралось полпланеты, пришло несколько тысяч человек, кое-кто приехал даже с полярных континентов. В центре внимания находился мой папа. По разговорам гостей было ясно, что они считают его героем, строителем мира из уважаемой семьи, оказавшим легендарную помощь многим, в том числе и мне с моим семенем.
Семена не взлетали в небо и не оставляли шлейф дыма, как ракета. Колыбели, в которых они зрели, разрывали ткань пространства, открывая коридор в нужную звездную систему. Я взялась за колыбель и ввела координаты терранского пространства. Вскоре семя начало трясти, а затем оно медленно погрузилось в водоворот ночного неба, оставив за собой лишь несколько полос света.
После запуска мы держались за руки и светились как одно целое. Муж обернулся ко мне и сказал – пора. Без банкетов, фуршетов и без задержек. Мы решили, что все должно произойти быстро. Я думала, будет лучше, если это просто случится. Нури опасливо подошла, я крепко обняла ее. Сказала:
– Я люблю тебя. Я буду любить тебя вечно.
Потом дала ей одну из сделанных мной подвесок, содержащих возможности из ядра нашей планеты. Вне нашего мира кристаллы, оказавшись рядом друг с другом, должны были начать светиться, как маленькие звезды, маяками указывая владельцам путь.
– Найди меня, – попросила я, вытирая наши слезы. Залезла в колыбель, где когда-то лежала Земля, и она сомкнулась вокруг меня, как скорлупа.
