Хотела, чтобы ее мир мог бороться за жизнь, чтобы в нем вывелся вид шерстистых животных, которые однажды смогут летать. Если верить сфере, этот мир с семидесятипроцентной вероятностью должен был получить имя Вара и закончиться, когда последний населяющий его разумный вид издаст серию из трех длинных пронзительных свистков, а звезда выжжет его историю. Я разглядывала возможности выживания последней цивилизации, крохотный шанс избежать звездного уничтожения. Понимаешь, отчасти вот почему на Земле не получали сообщений из других миров. Большая их часть уже погибла к тому времени, как их свет достиг неба. Иногда даже простейшие формы жизни разделены сотнями световых лет.
Если ты думаешь, что человек из космоса не будет так восприимчив к астрономическим линиям связи, ты ошибаешься. В шестнадцатом веке, когда я жила в Венеции под именем Марина Гамба, меня захватила страсть к ученому, который совершенно справедливо полагал, что Земля вращается вокруг Солнца. Он говорил, что родинки у меня на спине похожи на Плеяды. Что еще рассказать тебе о Галилее? Прежде чем заняться любовью, мы рисовали карту звездного неба, впрочем, и после тоже. Но даже нам не удавалось увидеть другие миры в его телескоп. Я указывала на темное небо и говорила: «Смотри, там так много света, которого ты не видишь. А за ним, еще дальше, место, откуда я пришла». Он расспрашивал меня о космосе, о том, почему цивилизации отделяет друг от друга такое огромное расстояние. А я объясняла, что большей части миров соседства не выдержать. Они уничтожат друг друга, неважно, из страха или невежества. Так что расстояние – это сдерживающий фактор, но в то же время и вызов. Сможет ли один из миров преодолеть предрассудки, процветать вместе с соседним, а возможно, даже найти нас или то, что они нас осталось?
В семнадцатом веке, лет через пятьдесят после того, как я умерла в облике Марины, моим соседом по комнате в Кембридже стал Исаак Ньютон. Он считал меня чокнутым, но, когда я поправляла его расчеты, начинал отчасти верить в мои истории. Когда мы напивались, он просил рассказать про мой родной мир. Я рассказывала про семя Земли, про Нури, про то, что мой муж обещал прислать ее ко мне и самому позаботиться о Варе.
– Но ты больше никогда его не увидишь, – сказал мой дорогой Исаак однажды, когда я очередной раз правила его вычисления.
– Мы провели вместе больше времени, чем ты можешь себе представить, – ответила я. – Все детство своей дочери я создавала эту планету. Я скучаю по тем временам. Мне нужно увидеть, кем она стала.
Когда люди решили переплыть океан в поисках свободы и бо́льших возможностей, я оказалась на борту судна, отправлявшегося в Америку. В 1820 мы пришвартовались в Виргинии. Много десятилетий я жила тихо, принимала ту личность, которой легче было бы исследовать эту молодую страну. В 1848 я поехала в Сенека-фоллз на конвенцию по правам женщин, представилась модисткой из Делавера, вдыхала дух возможностей и слушала Мотта и Стэнтона. Все думала, сколько же возможностей получило человечество только потому, что я решилась нарушить правила, осмелилась мечтать.
Вскоре после конференции я неожиданно снова влюбилась и, вместо того чтобы поддаться золотой лихорадке, как планировала, отправилась на юг.
– Большая семья. Трое сыновей. Нет, четверо, – как-то вечером размечтался мой Элиот, когда мы строили наш дом возле Роли.
– Понятно. А я-то во всем этом где? – засмеялась я.
Я говорила ему, что тоже хочу семью. Потребовалось несколько тысяч лет, чтобы я снова решилась попробовать. Твердила себе, что на этот раз буду осторожна, что уже научилась понимать человеческую форму жизни. Мир трясло из-за войны, но наша ферма будто существовала в царстве надежды. И какое-то время казалось, что отдаленное эхо мушкетных выстрелов никогда до нас не доберется.
Не буду подробно рассказывать о том, что солдаты сделали со мной, моим мужем и нашим маленьким мальчиком. Но после того как меня бросили умирать, у меня ничего не осталось. Я похоронила семью под кизилом и сожгла дом. А потом привычно стала перебираться из одной человеческой жизни в другую. И, несмотря на саму природу своего существа, возможность видеть свое творение, понимание, что я могу помочь другим, уверенность, что я пересоберу себя, я продолжала видеть во сне своих детей. По-прежнему шептала их имена в темноте.
В Японию я приехала в период Мэйдзи, когда она открывала себя заново – сначала в конце 1800-х была американским солдатом, помогавшим обучать японцев обращению с тяжелой артиллерией, потом стала женой рыбака. Наши трое детей, все мальчики, погибли в сражениях. Через год убили и мужа за то, что распространял ложь про императора. По крайней мере, так мне сказали. Мы скучали по нашим сыновьям. Хотели, чтобы война закончилась. Соседи думали, что я от горя спрыгнула со скалы, на самом же деле я просто переехала в другой округ, села на корабль и отправилась искать новую жизнь, помахав в никуда на прощание.
