Я обнимаю ее за плечи, она плачет. Веду ее прочь из этого воспоминания, мы проходим сквозь стену больничной палаты в том же месте, где шагнули внутрь. Интересно, думаю я, нам сейчас всю нашу жизнь предложат пересмотреть?
Пробираюсь сквозь толпу, люди толкутся вокруг сфер, каждый ищет свой шар.
– Простите, простите. Вы не видели мое детство?
Некоторые влезают в жизнь других, словно соединяя точки на пути к просветлению.
– Вот ведь поразительные создания, – говорит человек, мимо которого я прохожу. – Настоящая соль земли. Мои бабка с дедом тоже пережили Великую Депрессию.
Я словно движусь по огромной пустой вселенной между созвездиями. Вижу впереди сферу, перед которой в одиночестве сидит парень. Шар транслирует эпизод, как он в каком-то парке развлечений сажает в вагончик американских горок мальчишку в костюме космонавта. Потом медленно идет в кабинку за пульт и смотрит, как поезд набирает обороты. В сфере парень плачет. И снаружи тоже. Я на минутку присаживаюсь на корточки и глажу его по спине.
– Я думал, вдруг найду его здесь, – признается он. Радостные дети машут из вагончиков аттракциона. – Его мать все еще там. В мире. Одна.
– Может, тебе пойти к остальным, побыть с народом? – предлагаю я.
– Они и сами скоро придут, – возражает он.
– Тогда давай пройдемся, – я протягиваю руку и помогаю ему встать.
Мы вместе идем сквозь шары. В некоторых разыгрываются необычные сцены, похожие скорее на отражение в зеркале, а не на воспоминания. Войти в такие сферы нельзя, в них мы видим переоборудованные в больницы и под завязку набитые койками склады, медиков, спешащих от пациента к пациенту. Одни люди спят, другие лежат, не шевелясь. Только следят глазами за врачами, как манекены или созерцающие мир куклы. У многих кожа такая же прозрачная и светящаяся, как была у меня перед тем, как я оказался здесь. Я так и не понял, от чумы это или побочный эффект неудачного лечения. В некоторых шарах нам показывают, как фургоны Центра контроля и профилактики заболеваний забирают больных, которые упали на улице или которых выставили из дома.
– Так вот что с нами произошло! – восклицает парень.
– Кто знает, – отвечаю я.
А сам все думаю, сколько уже времени я тут и что там с моими родителями. Не хотелось бы встретить их здесь.
В некоторых шарах показывают вообще нечто необъяснимое – серебряная капсула размером с гроб несется через Солнечную систему и падает в океан; вокруг трех звезд вращается огромная планета, переливающаяся, как внутренняя поверхность раковины; одетая в шкуры женщина плачет в пещере над телом маленькой девочки. Напевая на незнакомом языке, кладет ей на глаза лепестки цветов. Потом выходит, шагает по равнине, на ходу сбрасывая одежды, и обращается в свет.
Шары начинают дрожать, воспоминания идут рябью. Постепенно нас нагоняют остальные. Я узнаю пожилую женщину и адвоката. Дождавшись их, машу рукой. В сфере, рядом с которой я стою, маленькая девочка подслушивает, как ссорятся ее родители. И вдруг изображение начинает туманиться и расползаться. А я наконец вижу свои воспоминания: родители гуляют по Джапан-тауну в Сан-Франциско, я – пацан в наушниках – тащусь позади, заглядываю в витрины магазинов, напоминающие мне о детстве, вдыхаю запах угря на гриле, листаю подборку манги в книжном магазине «Кинокуния».
Потом я вижу пикник в парке «Золотые ворота», дядя Манабу дарит мне мой первый велосипед. Мама обсуждает со школьным куратором, какие у меня шансы поступить в колледж. Вижу я и то, о чем не знал – как родители ночи напролет просиживают над юридическими и финансовыми документами, которые и прочесть-то толком не могут, чтобы обеспечить мне будущее.
– Мы должны убедиться, что у Джана все будет в порядке, – говорит отец. – На случай, если нас не станет.
– Занимайся спортом. Пей побольше чая, – возражает мать. – Я в ближайшее время умирать не собираюсь.
Я смотрю на образы родителей, и мне ужасно хочется обнять их обоих. Вернуться в прошлое, сказать им, что они были идеальными, и поблагодарить – за каждую поездку на велосипеде, каждую ночевку у друзей, каждую игрушку, которая была нам не по карману. За все молитвы, уроки, внеклассные занятия, позволившие мне стать частью этой страны, хоть я никогда этого и не ощущал.
– Так уж устроено, – отвечал отец, когда я спрашивал, почему мне нужно так сильно верить в себя, почему моим друзьям не приходится так стараться. Парень, адвокат и пожилая женщина входят в шар и оказываются в моей детской. – Возможности веют на ветру, как семена. А твоя жизнь – почва. У некоторых сеть большая, они много семян могут поймать. А другим приходится молиться, чтобы к ним залетело хотя бы несколько хороших, ценных семечек. А плохих ровно столько, чтобы больше ценить хорошие.
– Твои родители многое для тебя сделали, – говорит пожилая женщина.
Садится на мою кровать между роботами Гандэм и разглядывает отца.
– Но я не говорил им, что этого достаточно, – отвечаю я.
