Всю ночь я обдумывал просьбу мистера Люнга, понимая, что не просто помогу кому-то, но заодно утру нос мистеру Фэнгу, которому сама идея помощи нуждающимся была ненавистна. Поначалу я не хотел ничего говорить Вэл, слишком уж она правильная девочка, еще доложит про меня, но потом она увидела, как я передаю мистеру Люнгу записку, и мне пришлось посвятить ее в план. Мы решили устроить все в пятницу вечером, когда мистер Фэнг в сотый раз пойдет с женой смотреть «Травиату». Я должен был встретить у служебного входа мистера Люнга и его друга и забрать у них тела, которые они хранили в холодильниках местных ресторанов.
– Кто бы мог подумать, у Денниса все же есть сердце, – бросила Вэл в первую ночь нашей секретной миссии, натягивая костюм биологической защиты, который положено было носить стерилизаторам при работе с необработанными трупами.
А кто бы отказался помочь?
– Можем заплатить только так, – сказали подросток и его дедушка, когда я вручил им картонную урну.
Пацан вытащил телефон, перевел на мой аккаунт пятьдесят похоронных токенов, а потом вручил мне огромную сумку с продуктами. Проводив первую группу родственников, мы с Вэл и мистером Люнгом уселись за стол для бальзамирования и поужинали пельменями, которые они нам принесли.
Все люди, которых мистер Люнг стал приводить ко мне вечерами, держались очень торжественно и от души нас благодарили. Всегда спрашивали:
– Этого хватит? Простите, что не можем дать больше.
– Все нормально, – отвечал я.
Я ведь не ради денег согласился, честно говоря, я бы и бесплатно все сделал, если бы они так не настаивали. Просто так мне становилось легче на душе. Люди жгли благовония, обнимали друг друга, плакали, разглядывая фотографии умерших. Я склонял голову в знак уважения. Когда-то именно так мы реагировали на смерть. Но когда мертвых стало слишком много и близкие уже не успевали с ними попрощаться, в нас что-то сломалось. Появились криогенные компании, отели смерти, турфирмы, предлагавшие «естественный» отдых вместе с недавно ушедшим любимым. Я вспомнил, как мистер Фэнг, нанимая нас на работу, все твердил, что мы должны обслуживать гостей по высшему разряду, ни в коем случае не расстраивать их и помнить, что в первую очередь мы отель, а уж только потом похоронное бюро.
Как-то ночью я помогал мистеру Люнгу один, а после, взяв из сушилки бутылку бурбона, вылез на пожарную лестницу. Вэл уже сидела там и курила, пуская большие кольца дыма над силуэтом балерины, спроецированном на вершину Сейлсфорс Тауэр. Это была реклама Фестиваля Стойкости, который мэр учредил, чтобы поднять моральный дух города. Хотя на самом деле людям просто нужно было больше социальной поддержки – бесплатного супа, консультаций со специалистами, похорон за счет государства.
Вэл утерла слезы и передала мне самокрутку.
– Интересно, теперь, когда придумали новую схему лечения, отели смерти сохранятся? Вроде людей стали погружать в продолжительную кому. Появилась надежда. Может быть, наши дни в качестве работников смерти сочтены.
Я пожал плечами и крепко затянулся.
– Как сегодня дела?
– Как обычно, – неловко признать, но у меня уже вошло в привычку помогать мистеру Люнгу разбираться новыми телами. – В смысле…
– Да я понимаю, – кивнула Вэл. – Нельзя слишком много думать о работе.
– Любишь Starship?
– Это еще что?
– Группа.
– Никаких чувств к ней не испытываю.
– Не против, если я включу?
Я достал телефон, нашел альбом Knee Deep in the Hoolpa и нажал «плей». Их кассету в детстве мне подарил отец, и я никак не мог забыть песни, под которые ребенком мгновенно засыпал даже после очень трудного дня.
– Ужас, – сказала Вэл. – Но в хорошем смысле.
Мы кутались в одно на двоих одеяло, а ногами болтали в воздухе. Телефон в кармане жужжал все новыми сообщениями от брата, я не обращал на них внимания, а потом и вовсе выключил аппарат. Вэл, похоже, хотела что-то сказать, но смолчала. Положила голову мне на плечо, и мы стали считать крошечные фейерверки сварок, видневшиеся по всему темному Финансовому кварталу, где рабочие монтировали похожие на гигантские тюльпаны ветряные турбины.
Когда отец умер от осложнений после перенесенной чумы, брат долго пытался до меня дозвониться. Казалось бы, это должно было послужить мне уроком, заставить повзрослеть, но я слишком хорошо умел убегать. После похорон мама оставила мне голосовое сообщение на двадцать восемь минут и тридцать две секунды, я удалил его, не прослушав. Временами гадал, что же там могло быть. Может, «Деннис, возвращайся, мы любим тебя»? Или «Твой отец умер от разочарования в тебе».
