– Почти всегда все не так плохо, как кажется, – заметила Вэл. Даже не знаю, меня она хотела в этом убедить или себя. – У тебя еще есть шанс загладить вину. А я не смогу этого сделать, даже если захочу.
Однако я вовсе не хотел снова общаться с родными. Конечно, я по ним скучал, но, если подумать, кем они были для меня? А я для них? И всей этой драмы с извинениями мне точно было не перенести. Здесь, сейчас я все контролировал. Был человеком без прошлого.
– Просто я себе этого не представляю, – сказал я.
Если бы я стал утверждать, что никогда не хотел сделаться лучше, стать хорошим сыном, я бы солгал. Вэл вынула из медальона, который носила на шее, фото мужа и протянула мне.
– Знаю, тебе любопытно.
– Это не мое дело.
– Когда появились первые симптомы, я была в Мексике, – начала она. – Мы уже оплатили билеты, собирались поехать вместе с друзьями, и он сказал – поезжай, оторвись как следует. И вот я лазала по ацтекским развалинам, нежилась у костра на пляже, а его в это время рвало в туалете. Он ничего не сказал, пока мне не пришло время возвращаться. Смешно, да? Всю жизнь пытался никого не побеспокоить. Если бы сосед не увидел пустулы на его руке, когда он потерял сознание в подъезде, он, наверное, и к врачу бы не пошел. Его близкие устранились, и помогала ему моя сестра. Приехав домой, я решила сама за ним ухаживать. Именно этого все от меня и ждали. Но, когда я его увидела, поняла, что просто не вынесу. Кожа у него облезала с лица, как воск. Волосы выпали. Говорить он почти не мог. Я боялась находиться с ним рядом. Мне сказали, он подхватил какой-то особо агрессивный штамм – выпил зараженной воды в командировке. И я свалила все на сестру. Ходила на учебу. Зависала в библиотеке. Все что угодно делала, лишь бы не сидеть с ним в больничной палате.
По щекам Вэл текли слезы, вокруг глаз расползлись голубые пятна от подводки. Она положила голову мне на плечо, а я думал: если бы в юности со мной подружился кто-нибудь вроде Вэл, вся моя жизнь сложилась бы иначе. Потом сходил в ближайший номер и принес коробку бумажных носовых платков.
– Я даже не сразу узнала, что он умер. Сидела в кино по уши в попкорне. Не попрощалась с ним. Даже не попыталась.
– Что смотрела? – спросил я.
Конечно, вопрос был глупый, но так уж у меня повелось – вещи, которые причиняли боль, всегда ассоциировались с какими-то мелочами: кабинет директора школы – с банкой лакрицы, отцовский ремень – с запахом «Олд Спайс».
– «Ночь живых мертвецов». Как раз шел фестиваль классических ужастиков.
– Я бы, наверно, на твоем месте тоже пошел в кино. Если ты еще не поняла, я всегда хреново поступаю с близкими.
Мне хотелось взять ее за руку. Но вместо этого я сунул ей самокрутку.
– Ну так спроси себя, какого хера я жду, – ответила она. – Ден, ты мне нравишься, но мне надоело сидеть на пожарной лестнице и обсуждать одно и то же. Попрощаться можно всего раз.
Вернувшись к себе, я просмотрел пропущенные звонки и прослушал множество голосовых от брата. Голос у него был не злой, просто усталый. Перезвоню ему завтра, сказал я себе, в крайнем случае где-нибудь на неделе. Если не ради себя, то хотя бы ради Вэл. Потом вылез на пожарную лестницу и стал наблюдать, как город пытается себя реанимировать: над заливом плыл дирижабль с рекламой новой школы погребальных наук, вверх и вниз по Пауэлл-стрит бежали вагончики канатной дороги, перевозя немногочисленных храбрых туристов, ниже по улице кто-то играл на саксофоне. Вернувшись в комнату, я помыл посуду, сложил свои вещи в мусорные мешки. Думать о перезагрузке, о том, что можно двинуться вперед, туда, где все будет возможно, было приятно. Потом я подметал под музыку. Воображал, как улажу все конфликты с родней, как мама станет мной гордиться. Как выучу отцовские рецепты (даже знаменитый боул с курицей карри), сделаю ей в комнате ремонт по ее вкусу, а в какой-нибудь день, когда ей станет полегче, свожу в Вегас на одно из немногих еще не закрытых шоу, например на Цирк дю Солей, вроде у них в труппе еще не все перемерли.
– Я не могу так, Деннис. Не знаю, что еще я могу для тебя сделать. Тебе, блин, пора повзрослеть и перестать быть таким эгоистом.
– Знаю, – ответил я. – Я позвоню им сегодня, честно. Прости.
