Орли дергает головой, словно явилась на тайную встречу любителей клубной музыки. Потом выходит из комнаты и садится на стул возле двери. Но каждые пару минут оглядывается на нас. Этот ритуал с алфавитом мы придумали в тот день, когда Лэрд впервые пришел в лабораторию. Я тогда как раз смотрела старые записи МТВ, которые взяла в университетской библиотеке. Он показал мне свой институтский диплом, посвященный появлению и развитию малоизвестных рок-групп. Так все и началось. Я сижу у кровати Лэрда, а он листает свою коллекцию записей.
– Думаю, начнем с Pearl Jam, – решаю я наконец. – Но если ты хоть капельку джентльмен, дашь мне немного послушать Патти Смит.
Занеся палец над колесиком, Лэрд делает вид, что всерьез задумался, а потом включает «Танцуя босиком».
– Как сегодня самочувствие? – спрашиваю я.
– Хуже, чем вчера. Но лучше, чем утром. Как обычно. А теперь тсс!
Я провожу в палате около получаса. Орли теряет терпение и принимается мерять шагами коридор. Когда мы слушаем балладу Poison, глаза Лэрда смыкаются.
– Дружище, может, хватит на сегодня? – я забираю у него айпод и выключаю блютус.
– А как же гитарное соло? – возражает он.
– Проснешься под Си Си Девилля, – обещаю я.
Накрываю его одеялом и подавляю желание поцеловать в лоб. Он уже мало похож на того человека, каким было всего пару месяцев назад – под бледной кожей проступили вены. Сестра купила ему больше времени, чем досталось другим больным. Лэрду пересадили три свиных органа, трижды включали его в программу экспериментального лечения.
– Позову твою сестру. Пусть тебе приснится, что ты рок-идол.
Орли снова сидит на стуле и рассеянно листает старый номер «Нэшнл Джеографик». Подняв на меня глаза, она жестом приглашает сесть рядом.
– Он правда хочет это сделать, пожертвовать свое тело. Наверное, я кажусь эгоисткой. Но на самом деле я просто не понимаю. Он сделает все, что ты скажешь. Ты ему очень нравишься.
– Для меня он тоже близкий друг, – отзываюсь я.
– Знаешь, я никогда по-настоящему его не понимала, – признается Орли. – Родители сильно давили на нас – учитесь, будьте идеальными, не уроните честь семьи. Но Лэрд гнул свою линию. То Корпус мира, то автобусные туры по Висконсину, то строительство дамб в бедных островных государствах.
– Вы оба должны принять окончательное решение. Мы с родственниками не воюем, – объясняю я.
И задумываюсь, как бы я могла кратко ей описать, чем мы занимаемся. До пандемии я помогала расследовать убийства. Все шло своим чередом. Мы либо находили доказательства, либо нет. И после всегда начиналось следующее дело. Но с этим вирусом нет никакой логики. Шесть лет прошло, как он появился, а исследования как будто ходят по кругу. Не знаю, смогу ли я спасти мир, но из-за Лэрда мне хочется в это верить.
– Хочешь, приходи завтра в лабораторию. Я тебе покажу, что мы делаем.
– С удовольствием, – отвечает Орли.
Когда я возвращаюсь домой, Татсу уже чистит зубы и собирается спать. В начале совместной жизни мы много рассуждали о том, что хотим построить наш брак на общей цели – спасти мир с помощью живых и мертвых. По вечерам мы болтали, ходили на корпоративы к нему или ко мне на работу, сюрпризом приглашали друг друга на обед. Но в какой-то момент, может, еще даже до чумы, мы отдалились друг от друга из-за работы и в последние годы во имя спасения брака придумали новое правило: никакой работы дома.
– Как там тот парень? – спрашивает Татсу, когда я переодеваюсь в пижаму.
– Все так же. Хуже.
– Если хочешь есть, в холодильнике спагетти с фрикадельками. Я бы посидел с тобой, но мне вставать уже через пару часов. Снова у одной из наших ребенок заболел. От трансплантации они отказались. Придется выйти на смену вместо нее.
– Оу, как жаль, – отвечаю я.
Спускаюсь на первый этаж и ем спагетти Татсу. Он точно купил их в мини-маркете на заправке на углу. Потом я лежу на диване, укрывшись пледом, смотрю «Сумеречную зону» и жду, когда меня сморит сон.
На следующий день мы с Орли стоим перед увитым колючей проволокой забором. За ним меня ждет штук десять трупов – одних накрыли сетками, чтобы не пожрали койоты, других отдали на растерзание дикой природе. На дне искусственного пруда неподвижно сидит молодая женщина. Удерживает ее привязанный к лодыжкам вес, руки вскинуты вверх, словно в молитве. Вода темная, и Орли ее тела не видно. Я назвала ее Элис, она пробудет в пруду еще месяц, чтобы студенты-криминалисты после могли изучить, как трупы разлагаются в воде. Конечно, мы не только умершими от чумы занимаемся, по-прежнему помогаем расследовать преступления. Но Элис стала одной из первых взрослых жертв второй волны. Я воображаю, как хлопья вируса плавают вокруг нее, словно снежинки в снежном шаре. Орли зажимает рукой нос. Запах здесь проникает тебе в поры. И не смывается, даже если принять душ дважды, трижды… Наверное, я никогда не привыкну.
– Со всеми телами мы обращаемся аккуратно, – рассказываю я. – Каждое из них должно помочь нам найти ответ на определенный вопрос.
