– Лэрд придумал, что после его смерти ты начнешь писать ему письма, а отправлять их будешь мне, – говорит Орли. – Получится, как будто он все еще жив и ты рассказываешь ему – а заодно и мне – что сейчас происходит с его телом. Говорит, это поможет мне попрощаться.
– Не уверена, что ты хочешь в подробностях знать, что произойдет с твоим братом.
– Наверное, – отзывается она. – Можешь немного приукрасить. Мне ведь не обязательно иметь полную информацию. Он считает тебя близким другом. А у него не так много друзей.
– Мы правда друзья, – киваю я.
И задумываюсь, что это значит. Заподозрив, что болен, Лэрд сразу же пришел ко мне. Я отвезла его в больницу. И первой узнала диагноз. Лэрд так спокойно расспрашивал врача обо всем, будто всего лишь лодыжку вывихнул, я же представляла себе, как зараженные вирусом паразиты бродят по его телу, превращая кости в пыль.
– Скорее всего, вы заразились, когда промывали нос сырой водой, – сказал врач. – Сейчас мы можем только замедлить распространение инфекции.
Узнав диагноз, Лэрд все равно каждый день приходил на ферму трупов. После смерти матери им с сестрой досталось наследство, и потому работать у него необходимости не было. Лэрд сказал, раз уж ему суждено умереть, он хочет, чтобы его последние дни были наполнены смыслом. Если нам нужно секвенировать ДНК, очистить кости или хотя бы пол помыть, он всегда рад помочь.
– Ты вовсе не обязан, – сказала я ему как-то, заметив, что он уже две недели моет пол минимум раз в три дня.
– Но я хочу, – возразил он. – Хочу чувствовать себя хотя бы крошечной частью того, что вы здесь делаете.
Нам нравилось вместе обедать в комнате отдыха или ближайшей закусочной из тех, где к столикам подкатывают тележку с пирогами. Иногда после работы мы ходили в парк. Играли на траве в «Скрэббл» или в «Тривиал персьют» и слушали музыку, связанную с теми или иными событиями в нашей жизни, – это я любил на первом курсе, эта песня про подростковые накурки, а эта вышла тем летом, когда родители не ладили.
Вот что я узнала про Лэрда за то время, что мы провели вместе.
• Его мечты разбивались в прах гораздо чаще, чем воплощались в жизнь.
• Он утверждает, что не верит в потусторонние силы, но однажды пытался связаться с матерью с помощью спиритической доски; а еще он скупает таро, книги об ангелах и жизни после смерти.
• В детстве он долго копил, чтобы купить замок Хи-Мена. Но самого Хи-Мена для защиты дворца так и не купил.
Вот что Лэрд узнал обо мне.
• Меня зовут Обри Линн Накатани.
• Я зову своего кота Пятачком, Фасолькой или Фасоликус Цезарь.
• Когда я тусуюсь с ним, я после вру Татсу, что писала отчет, разбирала новое криминальное дело или помогала студентам с лабораторными.
• Я обожаю лаймовый пирог и тщательно глажу любую одежду.
• Я пою, когда размещаю тела в поле, – обычно что-то из новой волны восьмидесятых, но зимой – рождественские песни.
Как-то раз Лэрд видел, как я изучаю отрезанные руки, которые вчера сожгла, готовя материалы для выпускных экзаменов, и напеваю «Последний танец Мэри Джейн» Тома Петти.
– Обожаю эту песню, – заметил он. – А ты знаешь, что в начале клипа действие происходит в морге?
Следующий куплет мы пропели вместе.
– Почему все руки согнуты, а одна нет? – спросил он, когда я выложила их на стол.
– Это называется кулачная поза, – объяснила я. – В огне мышцы сокращаются. Если же какая-то рука не согнулась, это может означать, что у человека была травма или какой-то врожденный дефект. Эту руку я привязала к куску дерева.
Между нами возникла даже не близость, а нечто большее.
Оглядывая поле, Орли одной рукой держится за заборчик, а другой зажимает себе нос. Я обнимаю ее рукой за плечи, надеясь заманить внутрь. Взгляд у нее словно лазер – сначала она сверлит им трупы, потом – холмики неглубоких могил.
– Если он это сделает, – начинает Орли, – если я позволю ему это сделать, ты станешь ему писать?
– Стану.
Орли кивает, на мгновение разжимает нос и тут же начинает задыхаться. Опускается на землю. Ее тошнит чем-то вроде салата, а я придерживаю ей волосы.
– Извини, – ее опять выворачивает.
– Многие еще хуже держатся, – заверяю я. Иногда даже страшно, что мне это место кажется совершенно нормальным. – Давай чуть-чуть отойдем.
Я отвожу Орли подальше от забора – от самого неприятного зрелища.
– Пахнет не так уж ужасно, – замечает она.
– Пойдем лучше внутрь? – предлагаю я.
Орли качает головой. Мы долго стоим в поле, солнце заходит, и тени от тел удлиняются. Стоит тишина, только мясные мухи жужжат, не умолкая.
Через две недели Лэрд прекращает пить лекарства, чтобы, как он выражается, «умереть на своих условиях». Времени ему осталось немного, но он хочет нарушить запреты врачей и поехать в путешествие. Говорит, люминесцентные лампы сломят его волю к жизни быстрее, чем вирус. Проходит пара дней без лечения, и я замечаю, что Лэрд стал куда более вялым и заторможенным. Я будто говорю с ним в замедленном режиме, в нем же проигрываются песни, которые мы слушаем.
– Ты уверен? – спрашиваю я.
