– Спасибо. Мне так жаль. Может быть, я могу?..
Я не успеваю ни обнять ее, ни предложить кофе, ни рассказать о себе, после чего, возможно, она увидит во мне не только идейного ученого, но человека, которому правда нравился ее брат, – она просто разворачивается и убегает прочь по коридору. Склонившись над столом, нахожу в телефоне плейлист под названием «Самые грустные песни в мире». «Всем бывает больно» R.E.M. начинает играть ровно в тот момент, когда начальник трогает меня за руку.
– Обри, мне сказали про Лэрда, – он сжимает мое плечо. Коллеги делают вид, что заняты своими делами, а сами то и дело косятся на нас. – Возьми сегодня выходной.
– Спасибо.
Умывшись в ванной, я поскорее бегу к выходу, пока никто не попытался неловко высказать мне соболезнования.
Дома в спешке, пока не вернулся Татсу, открываю коробку. У нас сегодня назначено то, что он называет «свидание». На деле же мы просто будем есть паршивую тайскую еду со странной шкалой остроты – в итоге лапша всегда оказывается либо слишком острой, либо слишком пресной. Усевшись на унитаз, на всякий случай запираю дверь в туалет. Не хочу, чтобы Татсу видел, как мое лицо искажает горе, уродливый первобытный крик. Не хочу, чтобы он знал, что в коробке: ключ, фото еще здорового Лэрда, его айпод, пачка запечатанных писем с указанием открывать по одному в день. Если Татсу спросит, скажу, что храню в ней лабораторные образцы – ткани, кровь, мочу. Ничего интересного. Ничего важного.
Дорогая Обри,
Если ты это читаешь, значит, меня уже нет в живых. Впрочем, таков и был план. Наверное, я сейчас внизу, в морге, лежу в контейнере и жду, когда кто-нибудь доставит меня к тебе. А хотелось бы вообразить, что я в фотонной торпедной трубе звездолета «Энтерпрайз» и меня скоро запустят в космос, как Спока в финале «Гнева Хана». Или что я в капсуле из «Космической Одиссеи 2001 года», готовлюсь стать звездным дитя. Никогда ведь не знаешь, верно? Иногда я воображаю свои поминки. Что будут говорить обо мне люди? Что скажешь ты? Может быть, у нас и правда были просто добрые рабочие отношения. Но мне всегда было интересно, что между нами на самом деле. Нравилось представлять, что мы не просто гуляем вместе, что это свидания. Что, если бы я не был для тебя тем парнем из больницы? Если бы моя мать не умерла, и мы с тобой познакомились в музыкальном магазине или еще где-то задолго до того, как мир чокнулся. У тебя в руках был бы LP “The Velvet Underground”, а у меня – “Hüsker Dü”. Хочется верить, что моего невеликого обаяния хватило бы, чтобы тебя зацепить. В общем, вне зависимости от того, кем мы друг другу приходились, ты все еще человек, которому я посылаю эту коробку.
На поминки Лэрда приходит всего человек десять. Возможно, часть из них – работники похоронного бюро. В зале все отделано деревом и выдержано в приглушенных оттенках зеленого, как будто яркие цвета – это неуважение к скорбящим. Повсюду расставлены коробки с бумажными носовыми платками. Впереди у подиума – кусок мрамора с большим портретом Лэрда; судя по тому, что на фото он в брекетах, сделали его еще в школе. Мы ищем, где присесть, Орли жестами показывает, что в первом ряду, рядом с ней, еще осталась пара свободных мест.
– Я думала, придет отец со своей подружкой, – объясняет она. – Правда, он уже много лет толком с нами не общается, хотя поначалу пытался быть хорошим папой. Ну и ладно. А то я еще, не дай бог, врезала бы ему.
– Соболезную вашей утрате, – говорит Татсу.
