Утром, не желая терять драгоценные минуты, мы погрузились в машину, приняв соломоново решение позавтракать в пути. И за вторым же поворотом наткнулись на очаровательную булочную-кондитерскую в окружении свободных парковочных мест, одно из которых мы немедленно заняли. За одни только эти булочные во Францию можно влюбиться раз и навсегда! Мы разинув рты встали напротив витрины с эклерами, тарталетками, кексами, маффинами, кишами и безе. Немое восхищение сменилось оживленной дискуссией, потому что корзинки с малиной были неотразимы, как, впрочем, и торт с мирабелью, а место в желудке ограничено. Даже обычно решительная и равнодушная к сладостям мама не могла выбрать между миндально-творожным тортом и слоеным паем с начинкой из лимонного конфитюра. Во внезапно повисшей паузе мы услышали, как сзади кто-то громко сглотнул: за нами выстроилась очередь капающих слюной местных жителей, которые тоже хотели побаловаться сдобой солнечным субботним утром. Селяне были необычайно, по-пейзански терпеливы, если учесть аппетитный вид натюрморта за стеклом. Нам стало стыдно, и мы быстро определились. Продавщица собрала сладости в картонную коробку и протянула чек на 9,75 евро. И тут мама, которая шумно настаивала на том, чтобы накормить нас завтраком, порылась в кошельке и — о нет, конечно, не специально, а по недосмотру, ведь десять евро красного цвета, — стала вытягивать из купюр пурпурно-фиолетовые пятьсот евро. Мы с Гийомом заметили это почти одновременно и на разных языках зашептали: «Нет-нет, не надо, только не ее!» Но было уже поздно.
С лица продавщицы сползла дежурная улыбка, по очереди прокатился вздох, седая как лунь старушка прижала к груди багет и одними губами произнесла: «Mon Dieu!»[19], а мужчина, стоявший в конце выходящей на улицу очереди, довольно бесцеремонно присвистнул.
— Ой, простите, это не то. — Мама стала запихивать злополучную купюру в недра бумажника, сминая непокорные края с перфорацией. — Подождите-подождите… вот это вам! — И она радостно протянула продавщице десять евро.
Та, немного отступив от прилавка, взяла деньги и не глядя дала сдачу. Вряд ли она поняла, что произнесла мама, но она поняла главное: мы — русские. Мы платим в булочной купюрой, номинал которой равен трети ее месячного жалованья. Надо ли говорить, что отъезд нашего невзрачного арендованного «фольксвагена» провожали такими же взглядами, какими когда-то — старт «Востока» с Гагариным на борту.
Мама думала, что деревенские дорожки с их неожиданными поворотами, медлительными старушками и детьми, выпрыгивающими на проезжую часть из ниоткуда, самое сложное испытание для городского водителя. Поэтому она с облегчением вздохнула, когда вырулила на платную автостраду шириной в шесть полос, надежно отгороженную от всех возможных детей и старушек полутораметровым стальным забором. Мама пристроилась в крайнем правом ряду и поехала с приличной для благоразумной дамы с двадцатилетним, пусть и заочным, стажем вождения скоростью шестьдесят километров в час.
— Алена, мы чего-то ждем? — поинтересовался Гийом на втором километре этой автопрогулки.
Мама непонимающе глянула на него в зеркало заднего вида.
— В смысле, почему мы ползем, как улитки, по шоссе, где минимальная скорость — сто километров в час? — объяснил Гийом.
— Мы не ползем — мы не лихачим, — отбрила его мама.
— Но дело в том, что скоростные шоссе для того и построены, чтобы по ним ездить быстро, — мягко продолжал он.
— Юноша, я двадцать лет за рулем.
— Но, видимо, за это время вам не попадались скоростные дороги, — парировал он.
— Правый ряд существует для того, кто не торопится.
— Только не на автотрассах. Здесь «не торопиться» строго запрещено.
— Ты хочешь, чтобы я разогналась до сотни? С беременной дочерью на заднем сиденье? — зловеще уточнила мама, положив ладонь на рычаг передач.
Гийом мгновение раздумывал, действительно ли он такое чудовище или это ему внушили, и утвердительно кивнул. Мама скрипнула зубами, послала мне взгляд, означающий «Я тебе говорила, чтобы ты держалась от него подальше!», и начала бочком перестраиваться в левый ряд.
— Осторожно, грузовик! — заорал Гийом, и мама едва успела дернуть руль вправо, как мимо нас с грохотом пролетел металлический кузов на колесах размером с двухэтажный особняк.
— А-а-а, что ты орешь! — заорала мама, вцепившись в руль так, что костяшки пальцев побелели.
— Мы могли умереть!
— Мы точно умрем, если ты будешь кричать мне под руку! Ты что, не знаешь, что нельзя нервировать водителя?! — орала мама в лобовое стекло.
— Вы что, не знаете, что нельзя перестраиваться из ряда в ряд на черепашьей скорости!
— Все, останавливаемся, и ты садишься за руль, раз такой умный!
И мама решительно нажала на тормоза.
— Только не это! — воскликнул Гийом в ужасе. — Приблизительное время жизни остановившегося на обочине — две с половиной минуты.
— Господи, какой же ты паникер! Нам не потребуется двух минут, чтобы поменяться местами.
— Я сказал — приблизительное. Нет-нет, останавливаться нельзя, это первое, чему учат на курсах вождения после того, что пешеход всегда прав.
