Черепаха опешила. Она медленно повернула голову и долгим запоминающим взглядом посмотрела мне в глаза. Этот взгляд сообщал: ее месть будет жестокой. Как хорошо, что послезавтра я уже буду в Москве: туда она доберется не скоро, даже если ярость сообщит ее ногам невиданное ускорение, а если и доберется, то недолго проживет в московском климате. Удивляюсь, как люди-то в нем выживают.
— Прыгай! — крикнула я Гийому, опешившему не меньше черепахи.
Он вскочил на пассажирское сиденье.
— Зачем ты вмешалась? Мы уже почти договорились! — запричитал он, отдышавшись. — Она сказала, объезд вон там.
Гийом умеет найти общий язык со всеми. Языковой барьер для него — вспомогательный фактор, и наши отношения тому пример. Мне вообще кажется, что для создания пар таким вспыльчивым людям, как мы с ним, вредно говорить на одном языке. На невнятный иностранный говор можно списать большинство ссор и недопониманий. На чужом языке не разберешь ни жалящего сарказма, ни крепких ругательств, а значит, и не обидишься на них. Пока лезешь в словарь за переводом его оскорбительной тирады, успеваешь остыть. Да и собственные грозные речи становятся короче и невыразительнее по закону речевой экономии. В общем, говорить на разных языках — действенное средство, чтобы пережить первые годы притирки.
Утром следующего дня я брезгливо осматривала свои серые джинсы с безопасного расстояния: как могла я добровольно заставлять мою кожу соприкасаться с этим гадким, грубым материалом?! Жалко свернувшиеся в уголке, они казались мне бомбой замедленного действия, которая взорвется в семнадцать ноль-ноль, когда вертолет приземлится на другом конце острова, чтобы увезти нас в аэропорт Виктории. Тогда мне придется натянуть эту наждачную ткань на понежневшие, подрумянившиеся бедра, и… и мне было больно об этом думать. По дороге к вертолетной площадке мы пинали на прощание кокосы и шипели по-черепашьи. Как заметил Фредерик Бегбедер, на то, чтобы из пещерного человека сделать цивилизованного, потребовались миллионы лет, а обратный процесс в подходящих условиях занимает считаные дни.
Отпуск на Сейшелах вошел в нашу семейную историю еще и тем, что зародившаяся во мне жизнь, кроме призрачных перспектив на будущее обеспеченной островитянки, обрела имя собственное — Букашка. Она щекоталась всеми четырьмя конечностями, когда я входила в воду, и засыпала, когда я устраивалась загорать на солнышке, — что-то среднее между гусеницей и божьей коровкой. Она была абсолютной явностью и в то же время — абсолютным абсурдом. Я часто забывала, что во мне кто-то живет. Я вообще была не прочь забыть о своем «особом положении», но оно напоминало о себе каждый раз, когда я надевала купальник: потяжелевшая грудь беспардонно вываливалась из чашек. Крошечный паразитик постепенно обживал мой организм, и только мозг оставался неуязвим до поры до времени. Хотя с последним утверждением Гийом вряд ли согласился бы.
На Сейшелах мы оба вдруг поняли, что придется принести в жертву с рождением Букашки: отпуски на другом конце света, беспечную жизнь на чемоданах, возможность уехать куда-то, не зная, где будешь ночевать, нерегулярное питание, вечеринки у друзей, сидение в барах до рассвета, длинные разговоры ни о чем… и наше маленькое «мы», которое только начинало зарождаться и уже было вынуждено уступить место «МЫ» большому. Мы разлетелись в разные концы Европы с тем, чтобы встретиться через полтора месяца в Париже.
Из всех стереотипов, которые преследуют русских за границей, мне больше всего нравится тот, что мы сорим нефтедолларами. С экономической точки зрения он, может, и не слишком выгоден (даже на турецких базарах торг упирается в «Да брось, у вас, русских, не убудет!»), но все же приятнее, чем уверенность иностранцев в том, что мы извели осетра на черную икру или что русские девушки доступны во многом потому, что всем напиткам предпочитают водку. Наверно, спасибо за этот драгоценный вклад в образ русского туриста нужно сказать горнолыжникам, завладевшим Куршевелем, и лично Роману Аркадьевичу, думала я, пока не пригласила маму посмотреть, как мы живем в Париже.
Перед приездом мама наменяла достаточно валюты на десять дней безбедной жизни. Поскольку сумму она меняла большую, и купюры ей выдали «большие» — например, банкноту номиналом пятьсот евро. В первый же вечер мы отправились в супермаркет «Монопри» затовариться для торжественного ужина, который мама собиралась приготовить по случаю собственного приезда. Потрясенная ассортиментом помытых-почищенных-порезанных салатных смесей с прилагающейся заправкой, готовых суповых наборов и мясных полуфабрикатов, она бродила с тележкой по рядам продуктового отдела и приговаривала:
— А когда ж готовить-то тут, раз все уже готово?..
