– На это я не могу ответить. Если нам суждено понять человека, мы его поймем.
В ярком свете звезд Ивлин неплохо различала лицо Даусона, но ничего не могла по нему прочесть. И это было страшно.
– Мне кажется, вы ничего не страшитесь, – сказала она. – Это само по себе устрашает любого, кому страшно.
– Что же вам страшно? – спросил он.
– Почти все. Жить в этой стране. – Мысли ее закружились в беспорядке. – Произношение англичан.
Неожиданно для себя она уцепилась за мускулистую руку Даусона. И показалось – впервые в жизни она коснулась мужчины, ее потянуло к нему, повлекло, ближе, ближе, к более глубинному ощущению ночи и ужаса. Страшные и пугающие сами по себе, скорпионы оказались необходимы для начала Так же, как топорное, неуклюжее тело Даусона могло служить свидетельством некоего унижения, к которому в трезвые мгновенья она будет мысленно возвращаться во хмелю угрызений совести.
Они вышли на край плантации, где в зеленовато-серебряном свете текла черная вода и громкие голоса арабов рассекали кубы деревенских домов. Только Даусон оставался неподатливым.
– И обнаружили вы хоть одного? – спросил он.
– Кого? – выдохнула Ивлин.
– Скорпиона.
Он засмеялся как мальчишка. Свободной рукой он обхватил ствол молодого мангового дерева.
– Нет, – сказала она. – Но ждать этого все равно страшно.
Хотя за долгие световые годы их странствия она в согласии с правилами, которые каким-то образом узнала, прильнула к нему, прилепилась, оба, как ни странно, словно оставались бесплотными. Не ощути Ивлин в этом неподатливом теле едва уловимую дрожь, можно бы подумать, что душа его с ним рассталась.
– Еще даже не надев туфлю, вы ожидаете смерти, верно? – продолжал болтать Даусон. – Нет, бросьте об этом думать. Не то и жить не под силу.
– Ну да, я глупая, знаю! Такая моя судьба, надо, чтоб мне вечно об этом напоминали!
Судорожно подавляя трепет пробудившейся плоти, она сдавала позиции.
– Знаю! – задыхаясь, повторяла она.
В зеленой египетской ночи она стояла подле Даусона и плакала. Сейчас, когда от вожделения, да и не вожделение это было, остался лишь беспокойный отзвук в памяти, будто покалывал жесткий волос, она жаждала одного – хоть бы Даусон поверил, есть в ней что-то, не совсем она пустоцвет.
– Простите. – Она слушала себя из далекого далека. – Я сама не своя от горя. Из-за нашего малыша. Вы ведь знаете, мы потеряли ребенка.
– Нет! – воскликнул Даусон, безмерно пораженный.
И с такой печалью он теперь смотрел на нее.
– Упал в канал. – Она уже беспомощно всхлипывала. – Вот оно как, мистер Даусон. Вы ведь поймете?
Ее по-прежнему захлестывало желание обнять большую щетинистую голову младенца. Младенца, который для нее потерян.
– Сколько лет было малышу?
Она чуть не расхохоталась, спасибо, с самого начала взяла такой серьезно-торжественный тон. В полных сочувствия глазах Даусона мерцали зеленые отсветы.
– Пять, – подсчитала Ивлин.
Но он не заметил, что вытянул это из нее, и на миг она завладела его тупыми потными пальцами, хоть они уже не так ей были и нужны, даже противны стали, и сама себе она стала противна.
– Смотрите никогда ни слова об этом Хэролду, – сказала она, припоминая, как надо командовать. – Он в таком горе, не передать, – торопливо продолжала она. – Мы никогда об этом не говорим.
Чудак Даусон все еще испуганно таращил глаза, а ее все еще мучила собственная лживость.
Вскоре на длинной прямой дороге сверкнули приближающиеся фары.
– Ивлин, милая, прости, – сказал Хэролд. – Нет у меня никаких оправданий. Просто опоздал.
Она даже не почувствовала обиды.
– Мы уже начали беспокоиться, – сказал Даусон.
– Почему? – спросил Хэролд.
Никто не нашелся что ответить.
– Не беда, – сказала Ивлин. – Вот только обед. Ну, я за него не в ответе.
Смахнув с волос паука, она пошла в дом привести в порядок лицо.
Утром Хэролд подошел к Ивлин и сказал:
– Даусон решил вернуться в Александрию. Хочет заказать машину. Но я сказал, что сам его отвезу.
– Вот как? – сказала она. – Странный человек! У него же остается несколько свободных дней.
– Возможно, он еще хочет побыть со своим другом, прежде чем отправиться в Порт-Саид, на корабль.
Когда Ивлин вышла к машине, Даусон старался заново запереть один из замков своего чемодана.
– Мне ужасно жаль, что вам надо так спешить, – начала она. – Но я понимаю, вам хочется до отъезда побыть еще немного с профессором Прото. Мне всегда будет казаться, у него против меня зуб, оттого что нельзя было пригласить и его тоже.
Когда тебя это уже ни к чему не обязывает, легче говорить искренне.
Даусона, верно, озадачило, что замок его дешевого чемодана явно сломан. Он все мудрил над заржавевшей защелкой.
– Побыть с Протосингелопулосом? – сказал он. – Я думаю, он уже уехал в Грецию.
– Но Хэролд сказал…
