Хэролд звал араба, чтобы тот протер ветровое стекло машины. Он стоял к ним спиной. Кто знает, уловил ли он обрывок разговора между нею и другом. Вечно он поглощен уходом за машиной. Или хлопком. Или, надо признать, тут она ощутила укол совести, женой.
А Даусон ничуть не озадачен, поняла она. Смотрит в сторону, скрывая то, что понял, и уедет, увозя с собой ее тайну. К счастью, он слишком туп или слишком честен, чтобы тайной воспользоваться.
– До свидания, мистер Даусон, – сказала она. – Надеюсь, вы скоро совсем окрепнете.
Он странно засмеялся и, глядя на свои ножищи, ответил:
– Я вовсе не чувствовал себя больным. Ничего такого не замечал. Просто мне сказали, что я болен.
Потом Хэролд повез своего друга, свою обузу, прочь. Даусон помахал или просто поднял короткопалую руку. Хэролд тоже помахал в знак, что скоро они будут вместе и одни, без помех; а она смотрела на Хэролда. Ей случалось ловить себя на мысли – вот бы Хэролд серьезно заболел, тогда можно будет доказать свою преданность ему, скрытую за ее манерой держаться. Представлялось – он лежит под противомоскитной сеткой, в приглушенном свете виден его изможденный, восковой профиль. И она оттягивает, вбирает в себя его жар.
Но болезни одолевали не Хэролда, а ее, пустяковые, досадные. Это было унизительно.
В свои шестьдесят Ивлин недурно сохранилась. Хотя в молодости она казалась тощей, к шестидесяти, можно было счесть, у нее стройная фигурка, и она еще подчеркивала это впечатление шляпами. По счастью, у нее хороший вкус, в этом ее уверило зеркало. Это подтверждали и окна, окна автобусов, когда во время движения она, покачиваясь, позволяла себе прислониться к плечу мужа, ведь, оказавшись на пенсии, он почти всегда был рядом.
Порой она задумывалась, в какой мере мужчина, истинный мужчина, вроде Хэролда, сознает ту роль, какую играет в его жизни нежность женщины. Задумалась об этом и в послеполуденный час, когда автобус увозил их от того побережья. На ней было пальто с воротником из чернобурки, не столько модной, сколько неустаревающей, как наряды вдовствующей королевы.
– Взять хоть глажку, – говорил Хэролд. – Непростая задача. Правда, можно заплатить какой-нибудь женщине. Наверно, Клем так и обходится. Да еще покупки. Видеть не могу мужчину с сеткой.
– Ты меня удивляешь, – сказала Ивлин. – И не скучно тебе думать про этого скучнейшего Даусона.
– Клем мне невероятно интересен.
– Ну, о вкусах не спорят. Что за книги ты покупаешь! В русском романе я и имена-то никак не удержу в памяти от страницы к странице.
Она засмеялась, но снисходительно. Стоило Хэролду пожелать, и она нередко занималась отчаянной скучищей.
– Ох уж этот Даусон. Помню, увидала его с книгой в руках, – заново начала она, полузакрыв глаза. – А только сомневаюсь, вправду ли он способен читать.
– Думаю, ему это необязательно.
– Ну, знаешь, милый!
Свет, в котором Хэролд видел своего друга, заставил ее вовсе закрыть глаза.
– Мне кажется, Клем так же ни в ком и ни в чем не нуждается, как что-нибудь цельное, скажем… – он с трудом подыскивал сравнение, – глыба стекла.
Ивлин открыла глаза. Хэролд даже вспотел от напряжения.
– Да кто он такой? – спросила она. – Был всего-навсего корабельным механиком. С тем и вышел на пенсию. Торчит один в глуши на австралийском побережье. И что? И больше ничего!
– Возможно, сам он прожил жизнь ничем не интересную. Но он поглощает… и отражает… опыт.
Хэролд чуть не поперхнулся своими словами. Под конец он достал трубку.
Ивлин не на шутку встревожилась.
– А чем он болел? – спросила она. – Когда его в Египте ссадили с корабля?
– По-моему, у него был нервный срыв.
Ивлин облизнула пересохшие губы.
– Ты никогда мне не говорил, – сказала она.
– Не говорил? Наверно, я вообще не все говорю. А ты все?
– Стараюсь, – сказала она.
Автобус въезжал в город. Сейчас, вновь глядя на город, каждый смутно недоумевал, неужели они сами захотели тут поселиться.
– Больше всего меня восхищает в Даусоне его способность поступать, как решит, – резко сказал Хэролд Фезэкерли.
– А разве мы, в сущности, не всегда поступаем, как решили? – сонно, покачиваясь на сиденье, пробормотала Ивлин.
Но вдруг повернулась к мужу и спросила с величайшей серьезностью, что было несвойственно ей, даже в самые серьезные ее минуты:
– Хэролд, ты думаешь, Даусон гомик?
– С чего ты взяла?
– Не знаю. – Ивлин пожала плечами. – Говорят, это от моряцкой жизни.
– Он же не в военно-морском флоте служил. На пассажирском пароходе женщины не очень-то оставляют им такую возможность.
– Да уж!
Ивлин хихикнула. Ей нравилось, как он рассуждает. Хорошо, что она вышла за Хэролда, стоит дать ему повод для эдакого пикантного разговора, и он не упустит случая. Он уважал в ней утонченность, которую многие мужчины, едва распознав, постарались бы придушить.
