Она смотрела на мужа, который был ей нужен не меньше, чем любой из тех женщин нужна была Неста Сосен. Она почувствовала, вокруг глаз выступила испарина…
– Не принудить, – сказал Хэролд. – Принуждению противостоять легче.
Не то что дыму. Дым, подчас удушливый, проникает туда, где окна простодушно распахнуты.
– Ты забываешь, что Эдди Вулкок пыталась перерезать себе вены, – сказал он, – Известно по крайней мере о двух таких попытках.
– Эдди… что? – ужаснулась Ивлин; потом пробормотала: – Да… мне кажется… я знаю. Я забыла.
Ивлин Фезэкерли считала самоубийство, даже и не доведенное до конца, одним из самых безнравственных поступков. Вот убийство простительней, убийство говорит о силе характера.
– Но все это не имеет никакого отношения к моим безобидным словам, – сказала она.
– Ну ладно, дружок, – засмеялся Хэролд и поцеловал жену.
Его усы успокоили Ивлин.
В тот вечер, чистя зубы, Ивлин окликнула его с другого конца небольшой квартирки:
– Я и правда помню об Эдди… об одном из тех случаев, – сказала она. – Говорили, Эдди это сделала перламутровым перочинным ножиком, который ей кто-то подарил. В одной газете поместили ее фотографию – она машет с палубы парохода, отплывающего из Саутгемптона. На запястье, под браслетами, видна повязка. Неста вернулась к ней. Стоит рядом.
Ивлин нарезала на диво тоненько, в кои-то веки на диво мастерски сандвичи с огурчиками. Если они не слишком пропитывались рассолом, вкус у них бывал такой прохладный, изысканный. Она подала и кекс, испеченный по одному из своих старых рецептов, и он обошелся недешево, так как она делала его на масле, и по-настоящему дорогой Венский торт, к которому привлекла общее внимание. Уж так просила извинить, что торт покупной, а не домашний.
И разговор вела Ивлин. Хэролд почти все время сидел, будто язык проглотил, сразу ясно было, что он здесь не по доброй воле, да притом он уже чувствовал: из-за огурцов ему не миновать несварения желудка. Даусон и Неста Сосен время от времени обращались к хозяевам, а один раз мисс Сосен через них обратилась к гостю.
– Знает ли мистер Даусон, – спросила она, отвернувшись от него и опустив коричневатые веки, – знает ли он… живя вот так, на юру… что герань переносит ветер лучше, чем пеларгонии?
Даусон шевельнулся и, казалось, застонал – правда, еле слышно.
Неста Сосен выдохнула дым через нос.
– Пеларгонии чересчур хрупкие, – сказала она.
Но Ивлин положила этому конец. Каждый должен оставаться верен себе. Сама она играла свою роль виртуозно, и в подобных случаях Хэролд невольно восхищался женой.
– Какие изысканные цветы в Доломитах… – вспоминая, она закрыла глаза, словно от изысканного страдания, – мы любовались ими, когда приехали туда в отпуск из Египта. Такая жалость, что невозможно увезти, пересадить эти яркие, чистейшей окраски россыпи. Египет для них губителен. Сидней был бы не многим лучше. В Сиднее почти все альпийские цветы иссушает жара. – Стоило это признать, и все показалось еще ужасней. – Мистер Даусон, – сказала Ивлин, – я не стану вам навязывать, но просто предлагаю еще кусочек кекса, он тает во рту. Я, конечно, не бог весть как стряпаю. – При этих словах она взглянула на Несту. – Но иной раз он мне удается. И я знаю, чем угодить мужчине. Разве что Хэролд слишком великодушен. Или обманщик.
Даусон сегодня приоделся, но костюм – явно лучший в его гардеробе – словно был с чужого плеча. В нем он казался сплошь оранжевым, только глаза, не будь они такие бесхитростные, могли бы обжечь.
Такие они были ярко-синие, наверно, это и мешало Несте в них посмотреть.
Ее уговорили снять шляпу, и из-за блуждающего дыма сигареты, которую она столь прихотливо держала в руке, казалось, будто темные папоротниковые завитки и переплетения волос и нависающие замшевые веки существуют отдельно от нее. Сегодня она была в сером. К удовольствию Ивлин. Серое вполне уместно.
Но Хэролду и без огурцов было бы не по себе. Хотелось остаться в одиночестве, как это умел Клем Даусон.
Даусон сидел, сцепив толстые пальцы, и на них видна была кустистая оранжевая поросль.
Потом Ивлин Фезэкерли, опустив уголки губ, спросила:
– Чем же вы в последнее время занимаетесь, мистер Даусон?
Потому что ощутила – нить вечера провисает.
Даусон выпрямился и ответил:
– Сказать по правде, я варю апельсиновый джем.
Вдруг Неста заерзала, да, заерзала на оставшемся от матери Хэролда стуле розового дерева, которому по-прежнему оказывала предпочтение, хотя едва помещалась на нем.
– Неужели апельсиновый? – резко спросила она.
Ивлин забыла, какие у Несты глаза. А они – цвета топаза, блестящие, даже сверкающие.
– У меня он никак не получается, – выдохнула Неста.
Тут Фезэкерли осознали, что Неста Сосен и Клем Даусон обращаются друг к другу прямо и открыто.
– Он почти всегда подгорает, – призналась Неста.
– Не подгорит, если бросить туда три монетки по два шиллинга.
– Пф-ф! – Она выдохнула дым. – Надо еще про это не забывать. Моя тетушка, Милдред Тодхантер, учила меня этой хитрости с монетками.
