Снились ли Ивлин Берды, нет ли (она склонна была думать, что нет), но она вернулась к своему замыслу: послать Уин синее платье, которое уже не хотела больше носить. В сущности, платье премилое, никакая не золотая парча, конечно, но его еще можно носить и носить. Хэролду она пока не сказала. Она еще понасладится, еще немного расцветит свой замысел. Снова и снова представлялось ей, как сырым, холодным суррейским утром Уин получает посылку, как старается развязать узлы. Видела лицо Уин, каким оно ей помнилось, хитрющее, козье, – пустит, бывало, сплетню, боднет редко, да метко. Правда, теперь она уже старая. Этакая Нелли Уоллес, от которой несет бензином.
Ивлин бросило в дрожь на ее смятой постели.
– Чересчур короткие, – проворчала она, подтягивая простыню.
– Кто?
Ночью голос Хэролда звучал иной раз так сухо, так отчужденно, будто намек, что во сне к дневным обязательствам прибавляются и другие. В те времена, когда они еще делили друг с другом ложе, если Хэролд поворачивался, ногти больших пальцев на его ногах сухо скрипели, казалось даже, будто что-то рвется.
– Дешевые простыни, – с горечью сказала Ивлин. – Когда всем египетским простыням придет конец, надо будет решать, что нам дороже – грудь или ноги.
Хэролд ускользал от нее. Она повернула голову.
– Хэролд, – сказала она. – Мне снилась Неста Сосен. Я вдруг вспомнила.
Ее голос наполнил комнату безнадежностью, беспомощной во тьме искренностью.
– Я подумала, надо тебе сказать.
Он бормотнул что-то. Голос попытался прорваться и сошел на нет.
– Как ты думаешь, Неста лесбиянка? – спросила Ивлин. Хэролд сворачивался в клубок, скрипя ногтями по простыне.
– Не верю я в такое. Не верю, что это возможно, – сказал он.
И засмеялся. Засмеялась и она.
– Каких только нет путей и способов. – Она зевнула, скривив рот. – Просто интересно, – ухитрилась она проговорить меж зевками. – Со столькими женщинами она вместе жила. Почти все вполне безобидные. А вот Эдди Вулкок… принцесса… ее так рано повезли в Европу. И она вращалась в обществе, где вовсе не признают условностей, фигура у нее была мальчишеская. Помню одно ее платье. Говорили, его расписал какой-то знаменитый художник, футурист, по-моему, так его называли. Какое-то там течение. Да, так на платье Эдди он изобразил сцену охоты. Какую-то богиню, что ли. Если хватит дури поверить. Так мне объяснили. И в этаком платье – Эдди. Как самая обыкновенная манекенщица. Она такими штучками прямо наслаждалась. И терпела Несту, зануду несчастную. А та знай заказывала номера в отелях да билеты для всяких поездок.
Ивлин зевнула.
– Дело, конечно, просто в удобстве. И потом, даже те, кто преуспел, сохраняют какие-то связи со своим прошлым.
Теперь в комнате была тьма, хоть глаз выколи. Ивлин Фезэкерли с удовольствием вымыла бы горячие руки. И смазала бы «Дремлющим лотосом». Приятный напиток «Алко-сельтерская».
– Хэролд, ты не спишь?
Она заснула.
По утрам, когда она выходила купить отбивные и глянуть, что новенького в магазине Дэвида Джоунза, Хэролд обычно отправлялся в парк, пока не заподозрил, что сидящие на лавочках пожилые мужчины представляют самую грустную сторону пенсионного существования. Надо пойти работать, хотя бы на неполный день. А пока, прежде чем на что-то решиться (странно, ведь долгое время столько народу зависело именно от его решений), он старался иногда проводить утро дома. Возьмется за какую-нибудь книгу. Или просто сидит в скрипучем безмолвии дешевой мебели, в душном безмолвии ослепительно-голубых жениных подушек.
Над слепящей голубизной моря Хэролд различал Клема Даусона, который со звериной ловкостью карабкался по камням среди неярких цветов и трав и продутых ветром кустарников. Или Клем, такой же безмолвный и сосредоточенный, виделся в пустоте своей воздвигнутой из безмолвия комнаты. Несомненно, есть на свете люди, что знают толк в безмолвии, как другие знают толк в инструментах. Хэролд ничего не умел делать руками, а безмолвие лишь изнуряло его.
Не без смущения задумался он, верит ли Даусон в Бога. Вероятно, не нуждается в вере. Сам Хэролд никогда в ней не нуждался, а когда ощутил, что вера, пожалуй, нужна, не осмелился вступить в отношения, которые так много от него требуют.
Вместо этого он взялся за «Войну и мир» и, хотя пришел в ужас от ее огромности, случалось, готов был вернуться к ее полузабытым богатствам. В то утро, когда он был к этому всего ближе, по крайней мере уже заглянул в список персонажей, Ивлин влетела в дом с какой-то чудной хозяйственной сумкой и кинулась к нему:
– Никогда не догадаешься! – Из-за спешки и волнения она даже побледнела. – Я встретила Несту… Сосен… в галантерее Джоунза. Она… ох, она живет тут в одном пансионе. Она обещала зайти. Так что, похоже,
Быть может, такое торжество у нее в лице оттого, как замечательно подобралось слово.
– Уж не думаешь ли ты навязать эту женщину бедняге Даусону?
– Да, в общем, нет, – сказала Ивлин и засмеялась. – Я не столь самонадеянна.
Она вытряхнула из сумки катушку шелка, которая была целью ее утреннего похода, и понесла ее прочь.
