Той ночью во сне я увидела комнату на двенадцатом этаже здания с двором посередине, в здании жили молодые люди, социальные работники и воспитатели – море народу. В комнату наверху поступали посылки: острые, длинные ножи, короткие ножи, изогнутые ножи, все виды ножей, ружья, веревки и огромные дозы наркотиков. Туда посылали бритвы, кирки, напильники, наручники, ножницы, всё, чем можно тянуть и оттягивать, всё, во что можно заковать, всевозможные цепи – всё это, чтобы всякий, кто увидит эти посылки и любит свою сестру, не подумал оставлять ее в этой комнате с этими парнями, и всё же были такие, кто оставлял. Множество людей оставляли. Кто-то спустился на лифте и сказал социальным работникам: «Мне страшно. Я переживаю за сестру. В той комнате творится что-то неладное!» Но социальные работники не понимали; одна из них сказала, что поднимется, но ей не было так страшно, как человеку, который оставил в комнате свою сестру: он ходил взад-вперед по двору вне себя от беспокойства, уверенный в нехорошем предчувствии. Теперь уже слишком поздно. Социальная работница поднялась, но было слишком поздно: наверх прибыли еще парни в страшной одежде, с раскрашенными лицами, с атрибутикой, которую они всегда носили, чтобы пугать людей вокруг. Они поднялись, и в комнате уже было не протолкнуться: все хотели принять участие в оргии, ведь если не сейчас, то когда? Зачем всегда оставаться в стороне? Почему бы не присоединиться, ведь когда еще представится возможность запихать кому-то в рот металлические прутья? Им хотелось повеселиться. Комната была маленькой, но в нее помещались все женщины, которых можно было себе представить, и все мужчины, пугающие на темной улице ночью или в воображении, а также мужчины, которых мы любим больше всего. Так и началась эта вечеринка. Так много людей стекалось в помещение из лифта, что социальная работница не смогла пробраться в комнату, как она ни старалась. Она вернулась – лицо бледное, волосы торчком, оттого что ее не пустили в комнату, набитую ножами и наркотиками, и вот тогда-то и началась оргия. Она началась нельзя сказать чтобы невинно, но по сравнению с тем, что было потом, началась она вполне невинно. Засверкали ножи, женщин стали свежевать заживо, и они чудом выживали, одна кричала, но пыталась отшутиться перед другой: «Смотри, что они сделали с моим лицом!» – и прямо там ампутировали и отрезали конечности, и трахались с металлическими прутьями во ртах, и с людьми делали всё, что только можно сделать, в том числе тянули и вспарывали всё то, что мы, сами не догадываясь, любим в человеке, – их целостность, их безупречную целостность – и всё то, что делает человека человеком, – всё это было уничтожено, вырвано, так что одну женщину невозможно было отличить от другой, разве что одна была выше, другая стройнее, но вместо лица у всех была кровавая каша, словно животных вывернули наизнанку. А во дворе и на балконах по периметру двенадцати этажей двора стояли зрители; грубые, несчастные парни, они размахивали флагами, наблюдали, ждали, и у каждого этажа была краска своего цвета – оранжевого, желтого, фиолетового, голубого – и когда с женщинами было покончено и даже когда еще не было покончено, когда на них отрывались по полной, их швыряли, одну за другой, к ужасу этих женщин, из зала с высоты двенадцати этажей на бетонное покрытие двора, и, пока они падали, с их тел лилась кровь – на них уже не было кожи, не было лиц, но их швыряли заживо – и со всех балконов на них лили краску, и женщины падали с высоты одиннадцати этажей сквозь плотную стену краски, малярной краски, краски для фасадов, она прожигала женщинам кожу, которая уже и кожей-то не была, – и окрашивала их в приятный зеленый, в беспечный желтый, в оранжевый, в фиолетовый, в красный, в целую радугу цветов.
Я ранила Марго так, что не описать словами. Жар моего стыда стал жаром моего тела. В нем не осталось ни одной клетки, не зараженной тем, что я натворила.
<p>Глава девятнадцатая</p><p>У витрины магазина бикини</p>На следующий день я проснулась очень поздно и с тяжелым сердцем вспомнила письмо Марго. Я не хотела идти к ней, но это было необходимо. Я знала, что необходимо – и как можно скорее, пусть я и не придумала, что ей сказать. Я заставила себя пройти три квартала до ее дома, грязные волосы повисли, в глазах пусто.
Я постучалась в дверь и увидела, как она спускается. Когда она открыла дверь, улыбка спала с ее лица. Волосы растрепались, словно она только что проснулась. Она вышла на крыльцо.
Марго сказала:
– Я тебе звонила, но ты уехала. Пошла к тебе домой, но тебя там не оказалось. Как ты могла бросить меня, когда мне было так плохо? Ты уехала и даже не попрощалась!
Я взяла себя в руки, мое тело стало жестким и твердым, как доспехи. Я не чувствовала ничего, кроме острой необходимости пережить это и покончить со всем.
– Но ведь это из-за меня тебе было плохо! Я думала, что если уеду, тебе станет легче! Ты бы смогла забыть мой поступок.
