– Да всё нормально. Можно садиться и писать. Уже размечаю главы. Сегодня проверял последний пункт. Хочется ведь, чтобы все было точно. Чтобы быть полностью уверенным, побывал сегодня в одном месте, глубоко под землей, это под старым зданием Управления Мирового Совета. Обнаружил там какую-то защитную установку. Оперативный центр. Включаешь рубильник – и…
– И что?
– Точно не знаю, – ответил Раскин, – Надо думать, что-нибудь достаточно эффективное. Но что происходит при её активации – непонятно. Нужно бы выяснить, да не могу себя заставить. Столько копался в бумажной пыли последние двадцать лет – ничего не нашёл, больше сил уже нет.
– Я смотрю, ты что-то приуныл, Иван. Как будто устал. С чего бы это? Не вижу причин, ты у нас такой энергичный. Налить ещё?
Он покачал головой:
– Нет, Марина, спасибо. Не то настроение. Ты знаешь, мне в последние дни почему-то становится страшно, Марина, очень страшно.
– Страшно? О чём ты?
– Вот эта комната… Все эти иллюзии в ней. Зеркала, которые создают видимость простора. Вентиляторы, которые насыщают воздух брызгами солёной воды, насосы, которые нагоняют воду. Искусственное солнце. А если не хочется солнца – нажми кнопку, и вот тебе луна. Везде сплошные иллюзии.
– Миражи, – произнесла гостья.
– Вот именно. Я про это и говорю. Теперь это всё, что у нас есть. Нет настоящего дела, нет настоящей работы. К чему стремиться, для чего стараться? Вот я проработал двадцать лет, закончил книгу – а кто её прочтет? Потратить на неё немного времени – вот всё, что от них требуется. Куда там! Зайдите, попросите у меня экземпляр, а если недосуг, я и сам буду рад принести, лишь бы прочли. Никто и не подумает. И стоять ей на полке рядом со всеми прочими книгами. Так какой мне от этого толк? Могу сказать – двадцать лет труда, двадцать лет самообмана, двадцать лет умственного здоровья! И всё!
– Знаю, – мягко ответила Марина, – Всё это мне также известно, Иван. Последние три мои картины…
Он живо повернулся к ней:
– Как, неужели…
Она покачала головой:
– Да, дорогой. Они никому не нужны. Мода не та. Реализм – это устарело. Сейчас в чести импрессионизм. Мазня…
Раскин задумался. Помолчав немного, поднял глаза на собеседницу:
– Мы, люди, слишком богаты, – сказал Иван, – У нас слишком много всего. Мы получили всё, всё и ничего. Когда большинство спустились в Каверну, – этот новообретённый Эдем, – Землю унаследовали те немногие, которые на ней остались, и оказалось, что полученное наследство для них чересчур велико. Они не могли с ним справиться, не могли осилить. Думали, что обладают невероятным богатством, а вышло наоборот. Это оно подчинило людей себе, их подавило всё то, что им предшествовало.
Она протянула руку, коснулась его руки:
– Ты так расстроен...
– И от этого не отвертишься, – продолжал он, – И я думаю, что настанет день, когда кому-то из нас придётся взглянуть правде в глаза, придётся начинать сначала, с первой буквы.
Марина наклонилась к нему ближе, и взяла за руку:
– Я…
– Да, дорогая, что ты хотела сказать?
– Иван, я ведь пришла проститься.
– Проститься?
– Я выбрала Сон.
Раскин быстро, испуганно вскочил на ноги:
– Что ты, Марина!
Она рассмеялась, но смех был вымученный:
– Присоединяйся ко мне. Несколько сот лет… Может быть. когда проснемся, всё будет иначе.
– Только потому, что никто не берет твоих картин? Только потому…
– Картины тут ни причём. А решение я приняла по тому самому, о чем ты сам сейчас говорил – иллюзии, миражи… Я знала, чувствовала, просто не умела до конца осмыслить.
– Но ведь Сон – тоже иллюзия.
– Конечно. Но ты-то об этом не будешь знать. Ты будешь воспринимать его как реальность. Никаких тормозов и никаких страхов, кроме тех, которые запрограммированы. Все очень натурально, Иван, натуральнее, чем в жизни. Я ходила в Обитель, мне там всё объяснили.
– А потом, когда проснёшься?
– Проснёшься вполне приспособленным к той жизни, к тем порядкам, которые будут в тот момент. Словно и не засыпал. А ведь новая жизнь может оказаться лучше. Как знать? Вдруг окажется лучше?
– Не окажется, – сурово возразил Раскин, – Пока кто-нибудь не примет мер. А народ, который ищет спасения в Сне, уже ни на что не отважится.
Она вся сжалась, и ему стало совестно:
– Прости меня, Марина. Я ведь не о тебе… Вообще ни о ком в частности. А обо всех нас, вместе взятых.
Хрипло шептались пальмы, шурша жёсткими листьями. Блестели на солнце лужицы, оставленные схлынувшей волной.
– Я не стану тебя переубеждать, ты всё продумала и знаешь, чего тебе хочется.
«Люди не всегда были такими, –подумал он, – В прошлом, тысячу лет назад, человек стал бы спорить, доказывать. Но эффект учения Серемара положил конец мелочным раздорам. Калейдоскоп многому положил конец».
– Мне все, кажется, – мягко заговорила женщина, – если бы мы тогда не разошлись…
Он сделал нетерпеливый жест:
– Вот тебе еще один пример того, что нами потеряно, что упущено человечеством. Да, многого мы лишились, если вдуматься… Нет у нас ни семейных уз, ни деловой жизни, нет осмысленного труда, нет будущего.
Он повернулся и посмотрел на неё в упор:
– Слушай, Марина, если ты хочешь вернуться…
