«Человек растерялся. Но ненадолго. Он пытался что-то сделать. Но недолго. Потому что пять тысяч человек не могли заменить миллионы, которые спустились в Каверну, чтобы в странном, новом облике начать лучшую жизнь. У оставшихся пяти тысяч не было ни сил, ни идей, ни стимула.
Сыграли свою роль и психологические факторы. Традиция — она тяжелым грузом давила на сознание тех, кто остался. Постулаты Серемара принудили людей быть честными с собой и с другими, и как итог – раскрыли всем глаза на тщетность их стараний. Великая теория этого мудрого кормыша не признавала притворной доблести. А между тем оставшиеся пять тысяч больше всего нуждались именно в ней – бездумной доблести, не отдающей себе отчета в том, что ей противостоит. Все их усилия выглядели жалкими перед тем, что было совершено до них, и в конце концов они поняли, что пяти тысячам не под силу осуществить мечту миллионов.
Всем жилось хорошо. Так зачем терзаться? Есть еда, одежда, есть крыша над головой, есть приятное, дружеское общение, развлечения. Есть все, чего только можно себе пожелать.
И человек прекратил попытки что-то изменить. Он наслаждался жизнью. Стремление достичь чего-то ушло в небытие, вся жизнь людей превратилась в рай для пустоцветов. Пассионарии исчезли…».
Раскин снова снял шлем, протянул руку и отключил программу. Но поток мыслей не останавливался:
«Если бы нашёлся хоть один желающий прочесть то, что я напишу, – думал он, – Хоть один, кто действительно хочет прочесть и осознать. Хоть один, способный понять, куда идет человек. Конечно, можно им рассказать об этом. Выйти на улицу, хватать каждого за рукав и держать, пока всё не выскажу. И ведь они меня поймут – учение Серемара есть в каждом. Поймут, но вдумываться не станут, отложат впрок где-нибудь на задворках памяти, а извлечь оттуда потом будет просто лень.
Будут предаваться все тем же бессмысленным занятиям, предаваться удовольствиям, или проводить время за все теми же глупыми хобби, которые заменили им труд. Поздеев со своим отрядом шальных механоров ходит и упрашивает соседей, чтобы позволили переоборудовать их дома. Алтунян днями изобретает новые алкогольные напитки. Ну, а Иван Раскин убивает двадцать лет, копаясь в истории единственного ныне поселения людей на Земле...»
Тихо скрипнула дверь, и Раскин обернулся. В комнату неслышно вошел механор.
– Да, в чем дело, Помощник?
Механор остановился – туманная фигура в полумраке кабинета.
– Пора обедать, хозяин. Я пришел узнать…
– Да что придумаешь, то и годится, – сказал Иван, – Да, положи-ка дров в камин.
– Дрова уже положены, хозяин.
Помощник протопал к камину, наклонился, в его руке мелькнуло пламя, и щепки занялись.
Влившись в кресло, Раскин глядел, как огонь облизывает поленья, слушал, как они тихо шипят и потрескивают, как в дымоходе просыпается тяга.
– Огонь, это так красиво, – сказал Помощник.
– Тебе нравится?
– Очень нравится.
– Генетическая память, – сухо произнес Иван, – Воспоминание о кузнице, в которой тебя выковали.
– Никогда так не думал. Вы это точно знаете, хозяин?
– Да нет, конечно, я пошутил. Просто мы с тобой оба ископаемые. Теперь мало кто держит камины. Незачем. А ведь есть в них что-то честное, успокаивающее.
Он поднял глаза на картину над камином, озаряемую колышущимся пламенем. Помощник проследил его взгляд.
– Очень жаль, хозяин, что с Мариной Александровной всё так вышло, – сказал он.
Раскин покачал головой:
– Нет, это не вышло, это она сама так захотела. Покончить с одной жизнью и начать другую. Будет лежать там, в Обители, и спать много лет, и будет у неё другая жизнь. Причём счастливая жизнь. Потому что она её сама задумала.
Его мысли обратились к давно минувшим дням в этой самой комнате. Снова глянув на картину, он сказал:
– Эту картину написала она. Долго работала, всё старалась поточнее передать то, что её занимало. Иной раз смеялась и говорила мне, что я тоже здесь изображён.
– Я не вижу вас на ней, хозяин, – сказал механор.
– Верно, меня там нет. А впрочем, может быть, и есть. Не весь, так частица. Частица моих корней. Этот дом на картине – усадьба Раскиных в Западной Сибири. А я тоже Раскин, но как же я далек от этого дома, как далек от людей, которые его построили.
– Западная Сибирь не так уж далеко, хозяин. Можно даже сказать, что совсем рядом.
– Верно. Недалеко, если говорить о расстоянии. В других отношениях гораздо дальше.
Он почувствовал, как тепло камина, наполняя кабинет, мягко тронуло его за лицо.
…Этот дом слишком далеко – и совсем не в той стороне.
Утопая ступнями в ковре, механор тихо вышел из комнаты. А Раскина одолевали тяжёлые думы:
«Она долго работала, всё старалась поточнее передать то, что её занимало. А что её занимало? Я никогда не спрашивал, и она мне никогда не говорила. Помнится, всегда казалось, что, вероятно, она говорила о дыме – как ветер гонит его по небу; об усадьбе — как она приникла к земле, вросла в неё, сливаясь с деревьями и травой, укрываясь от надвигающегося ненастья.
Но, может быть, что-нибудь другое? Какая-нибудь символика, какие-нибудь черты, роднящие дом с людьми, которые его строили?»
