Она покачала головой:
– Ничего не получится, Иван. Слишком много лет прошло.
Он кивнул. Что верно, то верно.
Гостья встала и протянула ему руку:
– И ещё одно – если ты когда-нибудь предпочтешь Сон, найди мой шифр. Я скажу, чтобы оставили место рядом со мной.
– Не думаю, чтобы я захотел, – ответил он.
Женщина пожала плечами:
– Как знать... Но, если нет, так нет. Тогда я ухожу. Всего доброго, Иван Раскин.
– Подожди, Марина. Ты ведь ничего не сказала о нашем сыне. Прежде мы с ним часто встречались, но теперь…
Она звонко рассмеялась:
– Роман почти уже взрослый. И только представь себе, он…
– Я его давно не видел, – снова начал Раскин.
– Ничего удивительного. Он почти не бывает среди людей. Видно, в тебя пошёл. Хочет стать каким-то первооткрывателем, что ли, не знаю, как это называется. Это его хобби.
– Ты говоришь о каких-нибудь новых исследованиях? Что-нибудь необыкновенное?
– Это точно, необыкновенное, но не исследование. Просто он уходит в лес и живет там сам по себе. Он и ещё несколько его друзей. Берут с собой немного соли, лук со стрелами… Странно, что говорить, но он очень доволен. Уверяет, будто там есть чему поучиться. И вид у него здоровый. Что твой волк: сильный, поджарый, глаза такие яркие…
Она повернулась и пошла к двери.
– Я провожу, – сказал Раскин.
Женщина покачала головой:
– Нет, лучше не надо.
– Ты забыла кувшин.
– Оставь его себе, Иван. Там, куда я иду, он мне не понадобится.
Глава 4
Раскин надел шлем искусственного интеллекта, и активировал программу формирования текста.
«Глава двадцать шестая», – подумал он, и сразу, буква за буквой начала появляться строка, появились слова: «Глава двадцать шесть».
На минуту Иван отключил набор текста, перебрал в уме данные и наметил дальнейший план, затем продолжил. На мониторе, одно слово за другим появлялась очередная страница его научной работы:
«Производственные линии продолжали работать, как прежде – под контролем механоров производя всё то, что производили прежде.
И механоры, зная, что это их право, – право и долг, – продолжали выполнять положенные функции, делая то, для чего их создали люди. Они работали, производя материальные ценности, словно было для кого производить, словно людей были миллионы, а не каких-нибудь пять тысяч.
И эти пять тысяч, – кто сам остался, кого оставили, – неожиданно оказались хозяевами мира с потребностями миллионов, оказались обладателями ценностей и услуг, которые всего несколько месяцев назад предназначались для миллионных масс.
Государств не существовало, Единого Мирового Правительства тоже не было, да и зачем оно, если все преступления и злоупотребления, предотвращаемые властями, теперь столь же успешно предотвращались внезапным изобилием, выпавшим на долю пяти тысяч. Кто же станет воровать и грабить, когда можно без этого получить всё, что тебе угодно. Кто станет тягаться с соседом из-за земельного участка, когда весь земной шар – сплошная незанятая делянка. Право собственности почти сразу стало пустой фразой в мире, где для всех наступила эра изобилия.
Насильственные преступления в человеческом обществе давно уже прекратились и, когда с исчезновением самого понятия материальных проблем право собственности перестало порождать трения – надобность в правительстве отпала. Вообще отпала надобность в целом ряде законов и условностей, которые человек начал вводить, едва появилась торговля. Стали ненужными деньги: ведь финансы потеряли всякий смысл в мире, где и так можно было получить всё, что нужно – выбирай, и бери.
С исчезновением экономических обязательств начали ослабевать и социальные. Человек перестал подчиняться обычаям и нормам, игравшим важную роль в пронизанном коммерцией мире.
Религия, которая из столетия в столетие теряла свои позиции, теперь совсем исчезла. Семья, которую скрепляла традиция и экономическая необходимость в кормильце и защитнике, распалась. Мужчины и женщины жили друг с другом без оглядки на взаимные обязательства, которые перестали существовать».
Раскин снова отключился, и на мониторе установился покой. Он поднял руки, снял шлем, перечитал последний абзац.
«Вот оно, – подумал он, – вот корень. Если бы не распались семьи. Если бы мы с Мариной не разошлись…»
Он потер бородавки на руке, мысли не останавливались:
«Интересно, чья у Романа фамилия – моя или её? Обычно, после развода они берут фамилию матери. Вот и я так поступил поначалу, но потом мать попросила меня взять отцовскую. Сказала, что ему будет приятно, а она не против. Сказала, что он гордится своей фамилией и я у него единственный ребенок. А у неё были ещё дети.
Если бы мы не разошлись… Тогда было бы ради чего жить. Если бы не разошлись, она не выбрала бы Сон, не лежала бы сейчас в забытьи в Обители.
Интересно, какие сны она выбрала, на какой искусственной жизни остановилась? Хотел спросить, но не решился. Да и не пристало спрашивать о таких вещах…»
Он снова взял шлем, надел его на голову и привел в порядок свои мысли. Текст оживился новыми словами:
