Сквозь омут серебряных глаз, и нежно-голубую дымку вдали, лунный свет нефритового блюда разгонял ночную темноту. Черный ветер сгонял обгоревшую листву, и горсть пожухлых некогда кремово-розоватых лепестков упала в прозрачную воду, отражавшую буйство пламенеющих руин. В отдалении слышались крики на туманной реке, и бурное раскачивание волн переполняло сердце тоской. Хмелела вода от рубиновой крови, озаренная чистыми лучами луны, а земля могилою стала, и свинцом оросила зелень. Шелест ветра не доносился до ее ушей, стоны и плач не трогали сердце, а шепот смерти баюкал в объятиях. Волны зеленого огня плескались о каменные стены, били по брусчатым дорогам, рассыпая снопы искр сияющими светлячками разлетающихся по воздуху. Пар исходил от ее дыхания, словно стояла она на холоде. Босые ноги ступали по раскаленной земле, на которой плавился камень, и ни один ожег, не повредил ее нежную и бархатную кожу. Буря пламени уносилась в высоту, затмевая призрачный свет серебряной звезды. Дым пеленою вздымался над безлюдными улицами, а те, кто выжил в безжалостном огниве в страхе хватались за балки горящие светом полуденного солнца в надежде отодвинуть тяжелые конструкции, чтобы выбраться наружу и спастись, но крепкие дома никли быстро, как никнут цветы под лучами позднего золотого обелиска, и скрывали за собой боль в глазах обреченных. Через пламя, поднимающееся в вышину, будто адский змей, вознесшийся из самых потаенных глубин проклятого подземелья, Фаир видела очертания усмешки беса. Она молилась Янусу за души тех, кого отправила в пучину огненной бездны, когда спустила с цепей свою силу, не просила прощения и не раскаивалась за жертвы, а лишь неустанно про себя шептала молитву двуликому божеству. Потоки вихрей столкнулись в воздухе, и всколыхнулся взрыв, уничтоживший часть набережной и восточную часть Старого Города. Она воздела руки в направлении существа, в котором не были ни капли человеческого, лишь безумный и не прекращаемый голод, изнуряющий и прожигающий изнутри дух, подчиняющий слабую плоть. Стилизованные браслеты из белого золота в форме лилий на ее запястьях больно прожгли ей кожу, и пламя, вырвавшееся на свободу разъяренным смерчем, снесло столетние постройки. Шум теплого ветра не будет касаться кровли с закругленными золотыми краями, а в ванных комнатах девушки не смогут надевать красивые оби из шелка и атласа, мягко проводить кистью по губам, придавая им сочный оттенок пурпура помады, старики не будут делать подношения в каменных часовенках и зажигать ароматные свечи, похлопывая в ладоши и воспевая молитву древним божествам. Речной плес, мягко раскачивающий деревянные корабли и ладьи с красными парусами. Волны колыхали миниатюрные модели, унося их вперед, рассекая тонкую гладь, радуя детей своим счастливым отплытием. Они все стали прахом под ее ступнями, пеплом, что она вдыхала в себя, крученым вихрем, смешавшимся с темно-зеленым огнем.
В ее памяти осколками метались воспоминания о былых кошмарах, как копье простреливает живот, и чистое синее небо стоит перед глазами, как горит плоть и опадают храмы, над которыми возвышалась луна, белевшая темными и глубокими ночами. Люди задыхались от ядовитого дыма, сизо-серой ширмой укутавшей родные и далекие пустынные края, озаренные маревом знойного солнца.
— Безликие чудовища не пройдут, — шептала Фаир словно проклятье, взирая на детище своих рук. Где-то в перекрестке звуков она слышала рев и дикий крик ребенка и слезы, струящиеся по его щекам, были ее слезами; стон, полный мольбы и обиды, стал стоном, вырывающемся из ее грудной клетки; последний вздох рябью отдававшийся на побагровевших водах предназначался ей. Волна фиолетового огня захлестывала неоновую и перламутровую, формируясь в подобие драконьей пасти, на голове выпячивались высокие золотые рога и сквозь канонаду звуков обрушившихся зданий и потрескивания огня, различался клич небесного существа готового воспарить к самым вершинам космоса, растерзать в своих алмазных когтях любой материал и структуру.
