— Понимаешь, — продолжал отец, — он был лётчиком. Представляешь? Человек летал! А я... ну что... — он махнул рукой. — У меня — асфальт, колёса, мазут. Я вечно в грязи, с утра до ночи. И всё это как будто никто не замечал. Родители... они ждали Валеру. Его приезд — это было как праздник. А я рядом каждый день... будто мебель. Само собой разумеющееся. Кто продукты купит? Я. Кто порядки наведёт и ремонт сделает? Я. А в глазах мамки — он... герой.
Отец вдруг усмехнулся, и в этой усмешке прозвучала боль, и щемящее тепло.
— А я всё равно любил его. Уж как на море в молодости в Геленджике гуляли! Девки — штабелями. Валера всех заткнёт за пояс. Подкатит, шутку ляпнет, тост скажет — и всё, ты ему уже друг навек. И даже если враг — минут через десять поднимешь за него стакан.
Он замолчал, словно вспоминая запахи того далёкого лета — табак, соль на коже, звук аккордеона из кафешки на набережной.
— Один раз, — продолжал он, — подсадили к нам двух мужиков в ресторане. Я бы и слова не сказал, а он — раз-раз, и всё, мы уже будто сто лет знакомы. И лапшу вешает: дескать, у нас сгорел дом, остались без всего. А я сижу... слушаю и думаю: “Ты чего, брат?” А он подмигивает. И те мужики — деньги суют, помощь предлагают. Вот такой был.
Отец тяжело вздохнул и наполнил себе ещё рюмку. На этом разговор закончился.
Антон вспоминал всё это, прогуливаясь по двору. День был серый, хмурый. Сырая пыль прибивалась к дешёвым дермантиновым кроссовкам. Он шёл вдоль подъездов, разглядывая облезлую краску на железных дверях, вспоминая, как сам в детстве встречал Валеру с родителями у станции. Тогда дядя казался ему сказочным героем, человеком из другой жизни — с конфетами из Болгарии, сигаретами с запахом мяты, жевательной резинкой и рассказами про самолёты.
Но с возрастом сказка осыпалась. Остались воспоминания — сложные, тёплые и колючие.
Он вспоминал, как спустя годы, кто-то из знакомых проболтался:
— Валеру посадили, да… Сбил человека на машине.
Антон тогда был подростком и долго не мог в это поверить. Но это было правдой. Пьяный пешеход, ночь, дорога вне перехода. Суд. Колония-поселение.
Но даже там он остался самим собой.
— Валера, держись! Валера, мы с тобой! — вот что писали ему друзья и знакомые со всех уголков советского союза— демонстрировал он пухлую пачку писем и открыток. Полстраны, казалось, знало его. Полстраны сочувствовало. И помогало. Деньгами, словами, открытками.
Антон сдержанно улыбнулся. Где бы он ни был, кем бы ни становился — Валера всегда умел вызвать любовь. Или хотя бы расположение. А вот удержать её — не всегда.
Жён у него было много. Пять, если быть точным. Но детей — только один. И тот жил с матерью. Остальные браки словно испарялись — ссоры, отъезды, разводы. Характер мешал. Гордыня. Или то, что внутри него всегда жила тоска по чему-то большему, неприкаянность, нежелание быть “как все”.
Вечером Антон достал “Тетрадь Перемен”. Открыл чистую страницу и написал:
“Иногда даже близкие не знают, как друг другу больно. Но никто не виноват. Просто не сумели найти слова. И всё равно — любили.”
Он вздохнул.
Порой, чтобы понять человека, надо стать старше него.
А иногда — прожить две жизни.
Незаметно пролетело лето. В жизни Антона появилось два важных события о каких он помнил даже спустя годы. Осень вступала в свои права: жёлтые листья шуршали под ногами, с утра уже начала морозить изморозь, а в школе пахло мокрыми куртками и меловой пылью.
Антон всё чаще ловил себя на мысли, что стал иначе воспринимать происходящее вокруг. Будто всё тот же мир, но он — уже другой. Не просто ребёнок среди детей, а взрослый, умеющий смотреть чуть глубже, видеть под поверхностью жеста или фразы — причину, настроение, скрытый смысл.
На уроках он старался не хулиганить, хотя временами внутренне злился на одноклассников — за шум, за глупые розыгрыши, за неуважение к учителям. Иногда ловил себя на желании встать и сказать: “Да вы что творите, вам же это аукнется!” — но, сдерживался. Он понимал, что они дети. Настоящие. А он… — гость.
Первое событие каким он был жутко горд, тогда и тем более сейчас—его приняли в пионеры.
Церемония прошла в актовом зале. Под красным знаменем, с плакатами на стенах и звуками горна, пробирающего до мурашек. Он стоял среди других — в белой рубашке, с новеньким галстуком, свернутым аккуратным треугольником какой висел у него на согнутой в локте руке. У него колотилось сердце.
Молодая пионервожатая, старавшаяся выглядеть строго для своего возраста и немного уставшая, вызывала их по одному. Одноклассники выходили, давали клятву, им повязывали красный галстук — и они становились пионерами. Не просто детьми, а как бы частью чего-то большего — истории, Родины, своей школы.
Когда дошла очередь до него, Антон вышел с достоинством. Он чувствовал, как руки слегка дрожат — не от страха, а от странного смешения чувств: ностальгии, гордости и боли.
"Вот оно, моё детство... Возвращённое. Чистое, красное, как этот галстук..."