Так Гай, совершая в течение трех лет, девяти месяцев и двадцати восьми дней все то, о чем рассказано, подтвердил практическим опытом, что не был богом.
Теперь его оплевывали те, кто был приучен оказывать ему почет даже в его отсутствие; и он сделался жертвенным животным в руках тех, кто привык говорить и писать о нем как о «Юпитере» и «боге». Его статуи и его изображения сбросили с оснований, поскольку народ особенно припомнил бедствия, которые перенес.
Все солдаты германского отряда обратились к беспорядкам и стычкам, так что в итоге произошло некоторое кровопролитие.
Свидетели повторяли слова, однажды сказанные им народу: «Вот если бы у вас была только одна шея», – а оказалось, что как раз у него была только одна шея, тогда как они имели множество рук. И когда преторианская стража в беспокойстве стала бегать повсюду и спрашивать, кто убил Гая, Валерий Азиатик, бывший консул, замечательным образом утихомирил их; он поднялся на возвышение в заметном месте и крикнул: «Это я убил его!» Они так испугались, что прекратили свои крики.
Все, кто как-либо признавали власть сената, оказались верны своей присяге и сохраняли спокойствие. В то время, как только что описанные сцены происходили вокруг Гая, консулы Сентий и Секунд немедленно перенесли деньги из казначейства на Капитолий. Они разместили там большинство сенаторов и большое число солдат для его охраны, чтобы воспрепятствовать любому разграблению со стороны плебса.
После убийства Гая Калигулы консулы послали стражу во все части города и созвали сенат на Капитолии, где были высказаны многие и разнообразные мнения; поскольку некоторые одобряли народовластие, некоторые единодержавие, и некоторые были за то, чтобы избрать одного человека, а некоторые – другого. Вследствие этого они провели там остальную часть дня и всю ночь, ничего не достигнув.
Тем временем кое-какие солдаты, вошедшие во дворец для грабежа, нашли Клавдия, спрятавшегося в каком-то темном углу. Он был с Гаем, когда тот вышел из театра, и теперь, испугавшись шума, припал к земле подальше от прохода. Сначала солдаты приняли его за кого-то другого или, возможно, решили, что у него есть что-нибудь стоящее, чтобы забрать, и потянули его наружу; а потом, узнав, приветствовали его императором и повели в лагерь. Впоследствии они вместе со своими товарищами вручили ему высшую власть, так как он был из императорской семьи и считался подходящим.
Напрасно он упирался и отказывался; ведь, чем больше он старался уклониться от такой чести и сопротивлялся, тем настоятельнее побуждал солдат, в свою очередь, настаивать на непринятии императора, назначенного другими, и на том, чтобы именно они дали его всему миру. Наконец, он уступил, хотя с очевидным нежеланием.
Консулы какое-то время посылали трибунов и других, запрещавших ему делать что-нибудь подобное, но подчиниться власти народа, сената и законов; когда, однако, солдаты, бывшие с ними, покинули их, тогда, наконец, также и они предоставили и утвердили ему все имевшиеся полномочия, относящиеся к верховной власти.
Так случилось, что Тиберий Клавдий Нерон Германик, сын Друза, сына Ливии, получил императорское достоинство, не будучи перед тем испытан никакой властью, за исключением того, что побывал консулом. Ему было пятьдесят лет.
По умственным способностям он отнюдь не был худшим, так как его природные задатки находились в постоянном упражнении (он написал некоторые исторические сочинения), но он был слаб телом, так что его голова и руки слегка тряслись. Из-за этого его голос также был дрожащим, и он не зачитывал сам обо всех мерах, какие учреждал, перед сенатом, но обычно передавал их для зачитывания квестору, хотя вообще-то по большому и малому поводу присутствовал. Что бы он ни читал сам, он обычно произносил это сидя. Более того, он был первым из римлян в пользовании крытым креслом, и это благодаря его примеру сегодня не только императоров, но и нас, бывших консулов, носят в креслах; конечно, даже перед ним Августа, Тиберия и некоторых других носили в носилках, таких, какие все еще предназначены для женщин вплоть до сегодняшнего дня.
Но не так эти немощи, однако, вызвали порчу Клавдия, сколько вольноотпущенники и женщины, с которыми он был близок, ибо он, заметнее, нежели любой, из равных ему, управлялся рабами и женщинами. С детства он рос постоянной жертвой болезней и большого страха, и по этой причине притворялся более глупым, чем был на самом деле (обстоятельство, которое он сам признал в сенате; и он прожил долгое время со своей бабушкой Ливией и другой долгий срок со своей матерью Антонией и вольноотпущенниками, и кроме того он имел многочисленные любовные отношения с ними. Поэтому он не приобрел никаких качеств, приличествующих свободному мужчине, но, хоть и был правителем всех римлян и подчиненных им, сам сделался рабом.
