-- Да ешьте, ешьте! Чего вы?..
-- Ты бы и сам поел тоже, а то захмелеешь.
-- Не захмелею. Ешьте.
-- Ну, язви тебя-то! -- громко возмутился один лысый мужик. -- Что же ты, пригласил, а теперь попрекаешь? Я, на-пример, не могу без закуси, я моментально под стол полезу. Мне же неинтересно так. И никому неинтересно, я думаю.
-- Ну и ешьте!
А в это время в деревне мать с отцом допрашивали Любу. Ее, бедную, все допрашивали и допрашивали.
-- Ну а чего же, военкомат на ночь-то не запирается, что ли? -- хотела понять старуха.
Люба и сама терялась в догадках. И верилось ей, и не ве-рилось с этим военкоматом. Но ведь она же сама говорила с Егором, сама слышала его голос, и какие он слова говорил... Она и теперь еще все разговаривала с ним мысленно. "Ну, Егор, с тобой не соскучишься. Что же у тебя на уме, парень?"
-- Любк?
-- Ну?
-- Какой же военкомат? Все на ночь запирается, ты чо!
-- Нет, наверно, если он говорит, что ночует там...
-- Да он наговорит, только развесь уши.
-- Я думаю так, -- решил старик, -- ему сказали: явиться завтра к восьми часам. Точь-в-точь -- там люди военные. И он подумал, что лучше уж заночевать, чем утром опять переться туда.
-- Да он же и говорит! -- обрадовалась Люба, -- Ночую, говорит, здесь на диване...
-- Да все учериждения на ночь запираются! -- стояла на своем старуха. -- Вы чо? Как это его там одного на ночь оставют? А он возьмет да печать украдет...
-- Ну, мама!..
И старик тоже скосоротился на такую глупость.
-- На кой она ему черт нужна, печать?
-- Да я к слову говорю! Сразу "мама"! Слова не дадут ска-зать.
Егор налаживал хор из "развратников".
-- Мы с тобой будем заводить, -- тормошил он лысого мужика, -- а вы, как я махну, будете петь "бом-бом". Пошли:
Вечерний зво-он,
Вечерний зво-он...
Егор махнул, но группа "бом-бом" не поняла.
-- Ну, чего вы?! Я же сказал: как махну, так "бом-бом".
-- Дак ты махнул, а сам поешь...
-- Наступай! Я от того и завыл, что вроде слышу, как на колокольне бьют. Тоска меня берет по родине... И я запел потихоньку. А вы свое: "бом-м, бом-м". Вы и знать не знаете, как я здесь тоскую, -- это не ваше дело.
-- Вроде в тюрьме человек сидит -- тоскует, -- подсказал Михайлыч. -Или в плену где-нибудь.
-- В плену какие церкви? -- возразили на это.
-- Как же? У них же там тоже церкви есть. Не такие, ко-нечно, но все одно -- церква, с колоколом. Верно же, Георгий?
-- Да пошли вы!.. Только болтать умеете, -- вконец рас-сердился Егор. -- Во-от начнут говорить! И говорят, и гово-рят... Чего вы так слова любите? Что за понос такой словес-ный?!
-- Ну, давай. Ты не расстраивайся.
-- Да как же не расстраиваться? Говоришь вам, а вы... Ну, пошли:
Вечерний зво-он,
Вечерний зво-он...
-- Бо-м, бо-ом, бо-о-ом... -- вразнобой "забили на коло-кольне", все спутали и погубили.
Егор махнул рукой и ушел в другую комнату. На пороге остановился и сказал безнадежно:
-- Валяйте любую. Не обижайтесь, но я больше не могу с вами. Гуляйте. Можете свой родной "камыш" затянуть.
Группа "бом-бом", да все, кто тут был, растерянно по-молчали... Но вина и всевозможной редкой закуски за сто-лом было много, поэтому хоть и погоревали, но так, больше для очистки совести.
-- Чего он?
-- А вы уже тоже -- "бом-бом" не могли спеть! -- упрек-нул всех Михайлыч. -- Чего там петь-то!
-- Да разнобой вышел...
-- Это Кирилл вон... Куда зачастил?
-- Кто зачастил? -- оскорбился Кирилл. -- Я пел нор-мально -- как вроде в колокол бьют. Я же понимаю, что там не надо частить. Колокол, его еще раскачать надо.
-- А кто зачастил?
-- Да ладно, чего теперь? Давайте, правда, -- он же велел гулять.
-- Оно, конечно, того... вроде не заслужили, но с другой стороны, а если я не пою? Какого я хрена буду рот разевать, если у меня сроду голоса не было?
Егор, недовольный, полулежал на диване, когда вошел Михайлыч.
-- Георгий, ты уж прости -- не вышло у нас... с колокола-ми-то.
Егор помолчал... И капризно спросил:
-- А почему они все такие некрасивые?
Михайлыч даже растерялся.
-- Дак это... Георгий, красивые-то все -- семейные, заму-жем. А я одиноких собрал, ты же сам велел.
Егор еще некоторое время сидел. И лицо его стало опять светлеть. Похоже, встрепенулась, вспомнилась в душе его какая-то радость.
-- Ты можешь такси вызвать?
-- Могу.
-- До Ясного. Я заплачу, сколько он хочет. Звони! -- Егор встал, сбросил халат, надел пиджак и поправил галстук.
-- А зачем в Ясное-то?
-- У меня там друг. -- И опять стал взволнованно хо-дить. -- Душа у меня... наскипидаренная какая-то, Михай-лыч. Заведет она меня куда-нибудь. Как волю почует, так места себе не могу найти. Звони, звони! Сколько ты собрал людей?
-- Пятнадцать. С нами -- семнадцать. А что?
-- Вот тебе две сотни. Всем дать по червонцу, себе ос-тальные. Не обмани! Я заеду узнаю.
-- Да что ты, Георгий!..
И вот Георгий летел светлой лунной ночью по доброму большаку -- в село, к Любе.
"Ну, что это, что это? -- пытал себя Егор. -- Что это я?" Беспокойство и волнение овладели им. Он уже забыл, когда он так волновался из-за юбки.
-- Ну, как там... насчет семейной жизни? -- спросил он таксиста. -- Что пишут новенького?
-- Где пишут? -- не понял тот.
