-- Да вообще -- в книгах...
-- В книгах-то понапишут, -- недовольно сказал так-сист. -- В книгах все хорошо.
-- А в жизни?
-- А в жизни... Что, сам не знаешь, как в жизни?
-- Плохо, да?
-- Кому как.
-- Ну, тебе, например?
Таксист пожал плечами -- очень похоже, как тот парень который продал Егору магнитофон.
-- Да что вы все какие-то!.. Ну, братцы, не понимаю вас. Чего вы такие кислые-то все? -- изумился Егор.
-- А чего мне тут -- хихикать с тобой? Ублажать, что ли, тебя?
-- Да где уж ублажать! Ублажать -- это ты свою бабу убла-жай. И то ведь -- суметь еще надо. А то полезешь к ней, а она скажет: "Отойди, от тебя козлом пахнет".
Таксист засмеялся.
-- Что, тебе говорили так?
-- Нет, я сам не люблю, когда козлом пахнет. Давай-ка маленько опустим стекло.
Таксист глянул на Егора, но смолчал.
А Егор опять вернулся к своим мыслям, которые он никак не мог собрать воедино, -- все в голове спуталось из-за этой Любы.
Подъехали к большому темному дому. Егор отпустил ма-шину. И вдруг оробел. Стоял с бутылками коньяка у ворот и не знал, что делать. Обошел дом, зашел в другие ворота -- в ограду Петра, поднялся на крыльцо, постучал ногой в дверь. Долго было тихо, потом скрипнула избяная дверь, легко -- босиком -прошли по сеням, и голос Петра спросил:
-- Кто там?
-- Я, Петро. Георгий, Жоржик...
Дверь открылась.
-- Ты чего? -- удивился Петро. -- Выгнали, что ли?
-- Да нет... Не хочу будить. Ты когда-нибудь "Рэми-Мар-тин" пил?
Петро долго молчал, всматривался в лицо Егора.
-- Чего?
-- "Рэми-Мартин". Двадцать рублей бутылка. Пойдем врежем в бане?
-- Пошто в бане-то?
-- Чтоб не мешать никому.
-- Да пойдем на кухне сядем...
-- Не надо! Не буди никого.
-- Ну, дай я хоть обуюсь... Да закусить вынесу чего-ни-будь.
-- Не надо! У меня полные карманы шоколада, я весь уже провонял им, как студентка.
В бане, в тесном черном мире, лежало на полу -- от око-шечка -- пятно света. И зажгли еще фонарь, сели к окошечку.
-- Чего домой-то не пошел? -- не понимал Петро.
-- Не знаю. Видишь, Петро... -- заговорил было Егор, но и замолк. Открыл бутылку, поставил на подоконник. -- Ви-дишь -- коньяк. Двадцать рублей, гад! Это ж надо!
Петро достал из кармана старых галифе два стакана.
Помолчали.
-- Не знаю я, что говорить, Петро. Сам не все понимаю.
-- Ну, не говори. Наливай своего дорогого... Я в войну пил тоже какой-то. В Германии. Клопами пахнет.
-- Да не пахнет он клопами! -- воскликнул Егор. -- Это клопы коньяком пахнут. Откуда взяли, что он клопами-то пахнет?
-- Дорогой, может, и не пахнет. А такой... нормальный пахнет.
Ночь истекала. А луна все сияла. Вся деревня была залита бледным, зеленовато-мертвым светом. И тихо-тихо. Ни соба-ка нигде не залает, ни ворота не скрипнут. Такая тишина в деревне бывает перед рассветом. Или в степи еще -- тоже перед рассветом, когда в низинках незримо скапливается туман и сырость. Зябко и тихо.
И вдруг в тишине этой из бани донеслось:
Сижу за решеткой
В темнице сырой... -
завел первым Егор. Петро поддержал. И так неожиданно красиво у них вышло, так -- до слез -- складно и грустно:
Вскормленный в неволе орел молодо-ой;
Мой грустны-ый товарищ, махая крыло-ом,
Кровавую пищу клюет под окном...
Рано утром Егор провожал Любу на ферму. Так -- увязал-ся с ней и пошел. Был он опять в нарядном костюме, в шляпе и при галстуке. Но какой-то задумчивый. Люба очень радо-валась, что он пошел с ней, -- у нее было светлое настроение. И утро было хорошее -- с прохладцей, ясное. Весна все-таки, как ни крутись.
-- Чего загрустил, Егорша? -- спросила Люба.
-- Так... -- неопределенно сказал Егор.
-- В баню зачем-то поперлись. -- Люба засмеялась. -- И не боятся ведь! Меня сроду туда ночью не загонишь. Егор удивился:
-- Чего?
-- Да там же черти! В бане-то... Они там и водются.
Егор с изумлением и ласково посмотрел на Любу... И по-гладил ее по спине. У него это нечаянно вышло.
-- Правильно: никогда не ходи ночью в баню. А то эти черти... Я их знаю!
-- Когда ты ночью на машине подъехал, я слышала. Я ду-мала, это мой Коленька преподобный приехал...
-- Какой Коленька?
-- Да муж-то мой.
-- А-а. А он что, приезжает иногда?
-- Приезжает, как же.
-- Ну? А ты что?
-- Ухожу в горницу и запираюсь там. И сижу. Он трез-вый-то ни разу и не приезжал, а я его пьяного прямо видеть не могу: он какой-то дурак вовсе делается. Противно, меня трясти начинает.
Егор встрепенулся, заслышав живые, гневные слова. Не выносил он в людях унылость, вялость ползучую. Оттого, может, и завела его житейская дорога так далеко вбок, что всегда, и смолоду, тянулся к людям, очерченным резко, хоть иногда кривой линией, но резко, определенно.
-- Да-да-да, -- притворно посочувствовал Егор, -- прямо беда с этими алкашами!
-- Беда! -- подхватила простодушная Люба. -- Да беда-то какая. Горькая: слезы да ругань.
-- Прямо трагедия. О-е!.. -- удивился Егор. -- Коров-то сколько!
-- Ферма... Вот тут я и работаю.
Егор чего-то вдруг остолбенел при виде коров.
