-- В шахты! В лес -- это... на чистом-то воздухе дурак со-гласится работать. Нет, в шахты! В рудники! В скважины!
Тут вошла Люба.
-- Вот те раз! -- удивилась она. -- Я думала, они только ночью приедут, а он уж дома.
-- Он не стал возить директора, -- сказал дед. -- Ты его не ругай -- он объяснил почему: его тошнит на легковушке.
-- Пойдем-ка на пару слов, Люба, -- позвал Егор. И увел ее в горницу. На что-то он, похоже, решился.
В это время въехал в ограду Петро на своем самосвале, и Егор пошел к нему. Он так и не успел сказать Любе, что его растревожило.
Люба видела, как они о чем-то довольно долго говорили с Петром, потом Егор махнул ей рукой, и она скоро пошла к нему. Егор полез в кабину самосвала, за руль.
-- Далеко ли? -- спросил дед, который тоже видел из окна, что Петро дал машину, а Егор и Люба собрались куда-то ехать.
-- Да я сама толком не знаю... Егору куда-то надо, -- ус-пела сказать Люба на ходу.
-- Любка!.. -- хотел что-то еще сказать дед, но Люба хлопнула уже дверью.
-- Чего он такое затеял, этот Жоржик? -- вслух подумал дед. -- Это что за жизнь такая чертова пошла -- вот и опасай-ся ходи, вот и узнавай бегай...
И он скоренько тоже пошел на половину сына -- спро-сить, куда это Егор повез дочь, вообще, куда они поехали?
-- Есть деревня Сосновка, -- объяснял Егор Любе в ма-шине, когда уже ехали, -- девятнадцать километров отсюда...
-- Знаю Сосновку.
-- Там живет старушка по кличке Куделиха. Она живет с дочерью, но дочь лежит в больнице.
-- Где это ты узнал-то все?
-- Ну, узнал... я был сегодня в Сосновке. Дело не в этом. Меня один товарищ просил попроведать эту старуху, про детей ее расспросить -- где они, живы ли?
-- А зачем ему -- товарищу-то?
-- Ну... Родня она ему какая-то, тетка, что ли. Но мы сде-лаем так: подъедем, ты зайдешь... Нет, зайдем вместе, но рас-спрашивать будешь ты.
-- Почему?
-- Ты дай объяснить-то, потом уж спрашивай! -- повысил голос Егор. Нет, он, конечно, нервничал.
-- Ну-ну! Ты только на меня не кричи, Егор, ладно? Больше не спрашиваю. Ну?
-- Потому что, если она увидит, что расспрашивает му-жик, то она догадается, что, значит, он сидел с ее сы... это, с племянником. Ну, и сама кинется выспрашивать. А товарищ мне наказал, чтоб я не говорил, что он в тюрьме... Фу-у! До-шел. Язык сломать можно. Поняла хоть?
-- Поняла. А под каким предлогом я ее расспрашивать-то возьмусь?
-- Надо что-то выдумать. Например, ты из сельсовета... Нет, не из сельсовета, а из рай... этого, как его, пенсии-то на-меряют?
-- Райсобес?
-- Райсобес, да. Из райсобеса, мол, проверяют условия жизни престарелых людей. Расспроси, где дети, пишут ли? Поняла?
-- Поняла. Все сделаю, как надо.
-- Не говори "гоп"...
-- Вот увидишь.
Дальше Егор замолчал. Был он непривычно серьезен и сосредоточен. Через силу улыбнулся и сказал:
-- Не обижайся, Люба, я помолчу. Ладно?
Люба тронула ладонью его руку.
-- Молчи, молчи. Делай как знаешь, не спрашиваю.
-- А что закричал... прости, -- еще сказал Егор. -- Я сам не люблю, когда кричат.
Егор добро разогнал самосвал. Дорога шла обочиной ле-са, под колеса попадали оголенные коренья, кочки, самосвал прыгал. Люба, когда ее подкидывало, хваталась за ручку дверцы. Егор смотрел вперед -- рот плотно сжат, глаза чуть прищурены.
Просторная изба. Русская печь, лавки, сосновый пол, мытый, скобленый и снова мытый. Простой стол с крашеной столешницей. В красном углу -Николай-угодник.
Старушка Куделиха долго подслеповато присматривалась к Любе, к Егору... Егор был в темных очках.
-- Чего же, сынок, глаза-то прикрыл? -- спросила она. -- Рази через их видать?
Егор на это неопределенно пожал плечами. Ничего не сказал.
-- Вот мне велели, бабушка, разузнать все, -- сказала Люба.
Куделиха села на лавочку, сложила сухие коричневые руки на переднике.
-- Дак а чего узнавать-то? Мне плотют двадцать руб-лей... -- Она снизу, просто посмотрела на Любу. -- Чего же еще?
-- А дети где ваши? У вас сколько было?
-- Шестеро, милая, шестеро. Одна вот теперь со мной живет, Нюра, а трое в городах... Коля в Новосибирске на па-ровозе работает, Миша тоже там же, он дома строит, а Вера на Дальнем Востоке, замуж там вышла, военный муж-то. Фо-токарточку недавно прислали -- всей семьей, внучатки уж большенькие, двое: мальчик и девочка.
Старуха замолчала, отерла рот краешком передника, по-кивала маленькой птичьей головой, вздохнула. Она тоже умела уходить в мыслях далеко -- и ушла, перестала замечать гостей. Потом очнулась, посмотрела на Любу, сказала -- так, чтоб не молчать, а то неловко молчать, о ней же и заботятся:
-- Вот... Живут. -- И опять замолчала.
Егор сидел на стуле у порога. Он как-то окаменел на этом стуле, ни разу не шевельнулся, пока старуха говорила, смот-рел на нее.
-- А еще двое? -- спросила Люба.
-- А вот их-то... я и не знаю: живые они, сердешные ду-шеньки, или нету их давно.
Старушка опять закивала сухой головой, хотела, видно, скрепиться и не заплакать, но слезы закапали ей на руки, и она поспешно вытерла глаза фартуком.
-- Не знаю. В голод разошлись по миру... Теперь не знаю. Два сына ишо, два братца... Про этих не знаю.
