Старушки привыкли к философу, а двое молодых людей впервые забрели сюда и плохо понимали, о чем идет речь, так как слово "самогон" было забыто, "быть или не быть" устарело, а "кусок хлеба" звучало очень уж максималистически. Молодые люди удивлялись самоотверженности этого человека, оставшегося верным свободным формам так называемой личной исповеди начала двадцать первого века. Тогда всюду появились такие площадки и эстрадки, похожие на суфлерскую будку в древнем театре, и каждый мог заявить то, к чему хотел призвать остальных, предлагал и подсказывал, до чего дорос сам. В те времена остались живы немногие, и было о чем поговорить. Молодые люди видели эти бурные собрания в кадрах хроники и теперь дорисовывали картину, представляя себя среди шумной толпы кричащих и спорящих в пустых городах, и жалели, что не пережили те удивительные времена духовного потопа. Грузный, но стойкий оратор вызывал в них противоречивые чувства, они не могли понять, почему он говорит намеками, а не так прямо, как это давно делают все. Их внимание привлекала и женщина, сидящая на первой скамейке с вязанием в руках. Она была все ещё рыжей и даже румяной и одета, не так как все, но в ней многое улеглось, осело и остались лишь преданность и забота. Говорили, что она писала большой роман, героев которого выпустила в жизнь. И, проходя мимо эстрады, я порадовался таким знаменательным переменам, послушал и хотел было идти дальше, как вдруг философ прервался на полуслове, сбежал с эстрады и догнал меня.
- Привет, коллега! - тяжело дыша, он жал мою руку.
- Какой я вам коллега? Вы же знаете, что я бездельник.
- Так а я кто? - рассмеялся он тучным смехом.
- Я тороплюсь, - попытался отделаться я.
- Все нас соорганизуете, - хихикнул он. - И как ваш роман, продвигается?
- Так я его оставил в 1999 году.
- Вот как, - равнодушно удивился он, - и что, нет никакой возможности забрать?
- Зачем?
- Ну как же! - воскликнул он, брызнув слюной. - Там же мы. Хотя я и утверждаю, что ничего не меняется, но история есть история, она заполняет ум.
- Да, - попытался ответить я с грустью, - мне стоило бы работать над ним лет десять-пятнадцать, чтобы создать монументальное полотно, отразить поколение, чтобы в каждой строчке застыл образец для подражания.
- О, вас бы хватило на это!
- Благодарю, но на счет назначения творчества я придерживаюсь другого мнения.
- А именно? - спросил он.
- Книги, музыка, картины - не станки, чтобы их усовершенствовать до бесконечности. Это то, что заменяет нам общение, что делает из нас либо уродов, либо совершенствует куда-то туда, - и я показал в бесконечность.
- Да? - он попытался заглянуть за горизонт. - А как вам мои лекции? По-вашему, достиг я хоть какого-то совершенства?
- Конечно, коллега, и достигнете еще, если не будете брызгать слюной, - отвечал я поспешно, - но иногда, Нектоний, мы сами не знаем, насколько кривим душой, когда создаем пример для подражания. И Джоконда для меня не венец, а шлаки Леонардо.
- А для меня венец, - сказал он раздраженно.
- А для вас венец, - не возражал я. - Тогда создавали кувшины. Кто с изящным носиком, кто с оригинальной ручкой, и они, конечно радовали глаз, но были пусты, пока их не наполнили.
- Кто и чем? - Нектоний сделался угрюмым, и его верхняя губа заострилась.
- Чудотворным словом, - отмахнулся я, все тот же ваш соотечественник, о котором вы так туманно упоминаете. Оглянитесь вокруг. Даже ваша жена напоминает Джоконду, к чему и я приложил руку. Если вы припомните, был некто Лев Толстой.
- Не припоминаю, - обиделся философ.
- Так вот, он не понимал, куда заводит откровение в творчестве на любые темы. Оказалось, оно требует собственного совершенства. Многие творцы половинчаты, потому и пишут одно, а живут иначе. Есть книги от энциклопедического ума, и есть книги, как деяния по дороге.
- Но вы не станете утверждать, что они ведут к Духу? - и глаза его заблестели.
- Не стану, потому что не хочу давать вам повод затевать идиотский спор.
- Ну раз вы снизошли, как в старину ангел, посоветуйте, на что мне ориентироваться? Куда идти мне, маленькому человеку? - на этот раз глаза его ехидно сузились. Но я решил ответить как можно спокойнее.
- Одни книги - это отрезок пути для всех или для многих, а в большинстве сочинений совершенствуется авторский интеллект и потому духовное вытесняется, и сами авторы их сжигают, от них бегут, из-за них становятся жертвами пустозвонов, деградируют и сходят с ума, и все для того, чтобы успеть сохранить в себе остатки духовного, и кое-кто успевает.
- По-вашему выходит, что мы рождены, чтобы заниматься этой туманной бредятиной?
- Кто как, - пожимаю я плечами.
Он с трудом сдерживается, долго сопит, быстро оглядывается на сидящую рыжую женщину, придвигается поближе и горячо шепчет:
- А как я, коллега? Вы думаете, я уже готов, ну, мол, я жил, как учил?
А я не знал, что ему ответить, и хотел быстро развернуться, зашагать по залиственной аллее, но тут меня осенило:
- Постарайся не задумываться об аплодисментах. По одежке уже не судят. У каждого есть шанс сбежать, чтобы, убив себя, сберечь свою душу.
