– Знаешь, – Павший призадумался, а затем довольно рассмеялся, – там слишком много терминов и определений. Тем более, ты вряд ли когда-нибудь увидишь тот мир, только если не присоединишься к Дикой Охоте. А так, ты увидишь самый прекрасный из миров, в который можешь попасть.
Я немного взгрустнул, но всё равно заразился весельем и лёгкостью Аэлирна, кинулся за ним, взяв его за руку, а только затем понял, что рядом с нами, точно тень, идёт и Нив – смотря перед собой и ступая так тихо, что даже мой слух не улавливал поскрипывания снега под его мягкими, большими сапогами. Мужчина улыбнулся мне уголком губ и ускорил шаг, чтобы поспевать за Аэлирном. А Павший сиял и сверкал. Кажется, я даже видел в его глазах мелькнувшие слёзы, но он быстро их сморгнул и тут же вновь заулыбался. Я чувствовал его тоску, смятение, стремление. Они пронизывали меня, словно передавалась через его ладонь и вливались в моё тело. Но эти чувства были наполнены сладким томлением, томлением существа, которое возвращается домой, каким бы поганым он ни был. Даже не так – какими бы воспоминаниями он ни кишел. Кто-то сказал, что возвращаться домой – плохая примета. Но Аэлирн делал это уже дважды, а теперь собирался переступить границу мира в третий раз. Уже на своих собственных ногах, собирался смотреть на это не через чужие глаза, дышать самостоятельно, впускать воздух дома в свою грудь, в своё сердце. А я?.. А я глядел в черноту Туннеля, и счастье неуловимым дымом ускользало от меня, оставался страх. Звериный страх, питающийся инстинктами, мыслями, которые сидят в подкорке нашего сознания. Что там, в этой живой, ворочающейся темноте, которая копошится, шепчется и присматривается к нам так же, как и мы к ней? Кто ждёт нас, кого мы встретим, а кто нагонит нас в переплетениях неизведанных коридоров?
– Возьми, Нив, – пробормотал я вновь совсем осипшим голосом, протягивая ему трубку и кисет, но мужчина отрицательно покачал головой и улыбнулся желтоватыми, кривыми зубами.
– Гномы не поймут, если вы будете покупать у них свою первую трубку, ваше высочество. – И я понял, что это тот самый мужчина, что поймал нас возле людского, полыхающего Уайзмена. – Пусть она служит вам верой и правдой. Быть может, наш форпост рухнет сегодня, а я не хочу, чтобы она досталась кому-то из вампиров. Возьмите её и берегите – это моя счастливая трубка. И… удачи вам!
Мужчина поклонился нам и поспешил в обратную сторону, оставив нас перед входом в прожорливую мглу, которая ехидно расступилась в стороны, приглашая нас в свою пасть. Аэлирн стиснул мои пальцы и бесшабашно улыбнулся:
– Вперёд, Льюис! Мы опережаем Тёмных, а, значит, будем по ту сторону Туннеля раньше!
И он рванул вперёд – не дал никаких инструкций, ничего более не сказал и почти бегом бросился вперёд, как в ледяной омут нырнул. И через мгновение я остался в полной, кромешной темноте. Никаких чувств, никаких ощущений. Только шорох, шепотки и гулкий стук моего собственного сердца. Не было больше в моей ладони пальцев Аэлирна, не было мягкого шелеста его крыльев и пряного запаха, который они источали. Только я и Туннель. Кажется, я не мог даже шевельнуться первое время, но затем сделал шаг, другой, а пространство сжималось. Я не мог даже дышать, лишь сипел, упрямо двигаясь вперёд.
– Аэлирн? – позвал я, но голос разбился о плотную тьму. – Аэлирн!
Ещё шаг, другой, третий, сотый, тысячный, шесть тысяч пятьсот тридцать седьмой. Что-то хрустнуло под ногой, щёлкнуло, загремело впереди, и я сорвался в пустоту.
– Аэлирн!
Дороги сплелись
В тугой клубок влюбленных змей,
И от дыхания вулканов в туманах немеет крыло.
Лукавый, смирись –
Мы все равно тебя сильней,
И у огней небесных стран
Сегодня будет тепло.
========== В оправе серебряных ветров ==========
Не ночная тьма ворочалась вокруг, обнимая, обвивая со всех сторон. Будто весь свет в мире угас – даже далекие звезды не глядели сверху своими внимательными, острыми взглядами, и от этого становилось холодно и тоскливо, словно мрак пробрался внутрь и пытался всё там выесть, выпить, поглотить, самые отдаленные уголки души, хоть чуть-чуть напоенные светом. Подобно пауку он оплетал меня липкой, крепкой сетью, и я терял дыхание, разделялся на мелкие части – как если бы все мои чувства разделили, оторвали от меня и отдали на обед темноте. Помню, что я, кажется, падал и все ждал боли, удара, жаждал их так, как никогда прежде и после. Только бы хоть что-то ощутить в этой пустоте, наполненной смертным холодом, почувствовать, но даже мое тело не слушалось меня. Никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким, будто ребенок-сирота, в одночасье потерявший семью на своих глазах.
