С одной стороны глупо было срываться на Виктора, который не был повинен во вспыльчивости моего хранителя, а с другой стороны хотелось, чтобы все остались где-нибудь за непробиваемой стеной, а самому запереться в тихой уютной комнате с подушками и горячим, чёрным чаем. И пить его до полного отупения, пока живот не начнёт болеть, а сам чай не польётся из ушей, пить, заливать его горькую теплоту в себя и успокаиваться. Лишь одно останавливало меня от такого расточительства — от моего явления в Совет зависело слишком многое, слишком многого от меня ждали. Пусть я всё реже и реже вспоминал о том, но день за днём мелькала мысль о том, что этому всему должен уже, наконец, настать конец — перестать бегать по мирам, спасать свои жизни в канавах и оврагах, прятаться. Развернуться и пойти наконец на встречу с тем, кто всё это заварил, уничтожить угрозу и спасти спокойствие многих. И от этих мыслей трещала голова, а тяжесть в груди не давала покоя, не давала спокойно сомкнуть глаза, разомкнуть их с утра без содрогания, без мыслей о том, что день, скорее всего, будет просто ужасным и отвратительным. И мне казалось, что закончится подобное только после смерти — вот уж точно спокойствие каждый день, вся гамма серости и мрака на ваш вкус.
Мотнув головой и вздохнув, я всё же принялся одеваться, хоть тело и выло, моля о пощаде. Двигать ногами и вовсе казалось мне безумством, но невероятное упрямство, никак передавшееся мне от отца, не давало шанса просто сесть и ждать, когда сила амулета Куарта исцелит меня, а боль останется лишь воспоминанием. Виктор глядел на это молча, с осуждением и некоторой даже виной, но не торопился кидаться на помощь. Да и сам он выглядел не лучше — бледный, в синяках, ссадинах, шрамах, засосах, с чуть подрагивающими коленями, но брюки на себя всё же как-то натянул, а вот за рубашку не торопился браться, будто пытался оценить свои силы и понять, способен ли он после бурной ночи правильно застегнуть все пуговицы. Но больше меня волновало другое — повязка на его лице, пропитавшаяся засохшей кровью, явно была наложена давно, не менялась уже несколько суток и хорошо, если хоть когда-то менялась. Кожа вокруг ранения опухла, была болезненно-красноватой, и я понимал, что наш отъезд должен отложиться до тех пор, пока какой-нибудь лекарь или, на худой конец, я сам не обработаю рубцы.
— Иди сюда, — пытаясь придать голосу чуть больше тепла, произнёс я, накидывая на плечи рубашку и вытаскивая из-под неё волосы. — Посмотрю, что можно сделать с этим.
Вампир поглядел на меня с непониманием, а после рассеянно притронулся к бинтам, точно успел забыть о том, что, похоже, потерял глаз. Я наблюдал за тем, как он, низко опустив голову, медленно приближается ко мне, взвешивая все за и против. И так неожиданно ярко отпечатывались на его лице эмоции, что я испытал чувство, которое поклялся забыть раз и навсегда — жалость. Нет, не найти ему во мне более места, никогда. Это чувство отравляет и расслабляет, размягчает и принижает тех, на кого обращено. Облачённое в светлые одежды благого, оно имеет мерзкую, слезливую натуру и тёмную, взращенную завистливостью и презрением, сердцевину. Некоторые тянутся за жалостью, не могут и дня без того, чтобы не поплакать над своей несчастной судьбой, не пожалеть себя бедного и всеми брошенного. Нет-нет, это чувство надо искоренять, не оставлять ему места и стремиться к чему-то менее лицемерному. Милосердию или жестокой ненависти. И мне пришлось взять себя в руки и перестать мысленно содрогаться от ужаса, снять, почти что оторвать повязку. Холодная ярость. Не затмевающая разум, но поднимающаяся из глубин, наполняющая силой и вместе с тем — забирающая её. Найти сотворившего и выпотрошить его, устроить кровопролитие, отомстить, но руки не тряслись, пока я осторожно осматривал чудовищную рану. От правой брови до левого глаза, сходя на щёку тремя кривыми линиями, рубец всё ещё кровоточил, воспалился и местами я видел небольшие гнойники. Пустое, разорванное веко вызывало внутреннюю дрожь, но я не обращал внимания. Отвлёкшись на несколько мгновений от брата, я кликнул местную прислугу и вновь глянул на Виктора. Я всё ещё помнил с каким восхищением глядел на него, лёжа в кровати и любуясь тем, как дым обтекает его идеальное лицо.
— Откуда? — только и смог выдавить я, сажая вампира в кресло и заправляя волосы за уши, как подсмотрел когда-то у Аэлирна — он так делал, когда на чём-то сосредотачивался. Даже лёжа в доме у приютившего меня Эрика, не зная лица и привычек Павшего, я чувствовал это его движение. А теперь мог даже представить себе, как едва заметная морщинка ложиться меж его бровей.
— Да какая разница? — попробовал с улыбкой отмахнуться вампир.
— Я спросил, откуда, — я выпрямился и обернулся к вошедшей гномихе, что вчера приносила нам еду. – Принесите тару с горячей водой и чистые полотенца.
