— Я искал Саиль, — начал через какое-то время вампир, перестав морщиться и низко порыкивать сквозь плотно сжатые зубы, — и это было непросто. С тех пор, как её использовали в последний раз, она переходила из рук в руки, терялась и вновь находилась. Про этот артефакт, как и про многие другие, вспоминают лишь тогда, когда он действительно нужен. И это было мне совершенно не на руку — пришлось переворошить слишком много сведений, слишком многих оповестить о своём присутствии, и то были далеко не всегда друзья. Как ты понимаешь, в нашем положении это совершенно лишний, и, к несчастью, необходимый риск. Одни говорили мне, что она похоронена вместе с одним из королей прошлых столетий, другие, что её давно унесли драконы. И лишь один из тех, кому я ещё мог доверять, с уверенностью сказал, что последний раз, когда всплывало упоминание о Саиль, она была утеряна посреди Северного Ледовитого океана в этом мире. Не было известно, как она там и зачем оказалась, но это была единственная надежда. Я провёл четыре месяца в поисках каких-либо упоминаний, заметок об этом мече, бессильно бился в бесконечных письменах и бумагах. Я не знаю, что толкнуло меня отправиться в анкориджский музей. Наверное, безысходность и многие ночи без сна. Просто брёл по нему, не смотрел даже по сторонам, скорее себе под ноги, и там, в пыльном и безлюдном закутке, наткнулся на маленькую витрину, обветшавшую и незаметную. Там лежало несколько едва не разваливающихся пергаментов. Не приглядись я к ним тогда, не остановись — не знаю, что бы было теперь. Надпись на витрине гласила: «Заметки на неизвестном до сих пор языке.» А я смотрел и узнавал эльфийский, старый. В самом деле почти забытый, но благодаря… Габриэлю и тому, что он когда-то обучал меня, как и тебя, я смог понять кое-какие обрывки фраз. Это были записи из торгового журнала какого-то корабля. Капитан писал, что приобрёл не самым честным образом меч удивительной красоты и лёгкости, выкованный из неизвестного металла, настолько чёрного, что сама тьма расступается перед ним. Он собирался продать его в этом мире за баснословные деньги или оставить себе — стать героем. Последние строки говорили о том, что штормам нет конца, а рукоять меча жжёт его ладонь, а он не находит в себе сил отпустить эту мёртвую, жуткую красоту, отдать на поживу мародёрам или жадным до сокровищ русалкам, тритонам. А ещё там была приписка, сообщавшая примерное местоположение корабля. Я уцепился за эту ниточку, рванулся, очнулся будто бы ото сна, забыл о еде и сне ещё на многие недели — заставить кого-то плыть в те места было почти невозможно, но я справился. Что мне ещё оставалось делать? Один из дедков, у кого ещё сохранилось собственное затхлое судёнышко, за бешеные деньги согласился отвезти меня, хотя постоянно твердил, что место проклято и делать там нечего. Мы плыли дня два, я хотел есть, жажда терзала изнутри — я даже не могу поверить в то, что так долго терпел и держался без единой капли крови. Понимание того, что я могу спасти тебя, подарить тебе лучшее оружие из всех возможных, подгоняло, давало сил. Хуже было другое — пришлось нырять. Да-да, посреди льдин и лютого холода, мне пришлось очаровать дедка, раздеться и нырнуть в пучину. В первые секунды мне показалось, что даже вампирские силы не смогут выдержать такие холод и давление, но становилось легче. Было темно, холодно. Страшно. Руки и ноги сводило судорогой, мозги готовы были лопнуть, от голода я готов был потерять сознание или накинуться на первую попавшуюся рыбину и разорвать прямо так, сырой. Время тянулось, давило, я не знал, где нахожусь и как долго мне ещё надо погружаться вниз. А дна всё не было, и какая-то трусливая надежда появлялась — а вдруг всё же умер? Я струсил тогда, Льюис, мой дорогой, потерял себя, на время потерял разум и хотел лишь есть и выбраться на воздух, в тепло, подальше от всего этого. Хуже всего был голод — клыки так безумно сильно давили, доставляли ужасную боль, впивались в язык, и тогда, когда я уже едва не начал жрать себя самого в этом холоде и темноте, увидел его. Или скорее почувствовал, как природная тьма расходится в стороны, а он излучается свою собственную, дарит прозрение и в то же время не даёт разглядеть что либо. А когда я наконец ухватился за рукоять, появились они — ринулись со всех сторон, защищая своё сокровище. Как сладка была их холодная, особенная кровь. Русалки и тритоны, потерявшие свою суть рядом с этим мечом, пытались убить меня, бессовестного грабителя. Но я был так ужасно голоден, что не побрезговал их полумёртвой кровью, раздирал их глотки, грудные клетки, выпивал нектар из самых сердец. Многие бросились прочь, и лишь один из них, огромный, бледный, с зеленовато-белыми волосами, сияющими в темноте, как и глаза без зрачков, тритон, бросился на меня тогда, когда я упивался очередной жертвой. Полоснул по лицу столь резко, что я даже не понял, что произошло. Опьянел от крови, забыл, что есть что. Тогда мне казалось забавным то, как он корчится и извивается в воде, пытаясь собрать свои кишки — Саиль сама решила, что нужно в это мгновение, направила мою руку. Как поднимался на поверхность — не помню. Помню лишь, что, когда взобрался на борт, и воздух обжёг кожу, кричал от боли, вопил и даже плакал. Как ребёнок, свернувшись на дне этой задрипанной шхуны — соль разъедала лицо и глаза, особенно… рану. Дед что-то лопотал надо мной, вскоре взревел мотор, а я подвывал с ним в унисон, прижимая к себе Саиль. Нет, мне никогда не держать её в руках. Если кому-то, то только тебе, Льюис. Мой король.
