Чтобы посвящать всех в план, он должен быть единым, не разбитым на мелкие кусочки, и кроме прочего, я должен им всем доверять. А такой роскошью, как доверие, я не располагал. Именно поэтому, выйдя в полумрак леса, я принялся неторопливо обходить их всех, беспардонно влезая в душу и голову каждого, выдавая распоряжения. Одни отправились в обновлённую кузницу, брались за переплавку и перековку громоздких мечей в стилеты и кинжалы. Конечно, я не заставлял рыцарей расставаться со своим прекрасным именным оружием и имуществом, однако же, местные кузнецы успели выковать приличное количество абсолютно бесполезного оружия. Надо было видеть лица мастеров, когда я с небрежным видом велел перековать «эту груду металлолома». Столько возмущения, изумления, гнева и страдания разом я ещё не видел, но им следовало привыкнуть к мысли, что Король Эмиэр, может и прекрасен, и светел, однако войну нужно выиграть. И коль скоро единственный правитель сменил Совет, то его и следует слушать, даже если он и говорит абсолютно жуткие вещи. Ребятню, которая ещё крови не видела и в пупок мне дышала, я припряг на помощь другим – собирать хворост, грибы, ягоды, помогать с готовкой. И, в общем, спрятал за стены так, чтобы и помощь приносили, и под ногами не путались, и по потолку не ходили от скуки. Лучникам я, покамест, дал распоряжение заниматься теми же делами, какими и занимались до моего появления – охотой и охраной периметра. Конечно, было бы интересно и хорошо взять нескольких для «партизанской деятельности», но я решил отложить это безумие на крайний случай. На мой скромный взгляд они были пригодны, чтобы действовать извне, в то время как я планировал действовать изнутри, а там им не развернуться. Маги и алхимики были теперь заняты изготовлением и составлением горящих, взрывающихся смесей и бомб. А вот остальные, не считая Совета, Лаирендила и моей «личной гвардии» были отправлены на разведку и мобилизацию Светлых за пределами первозданного леса.
К тому моменту, как все распоряжения были отданы, время перевалило за полночь, а я сам чувствовал себя выжатым и опустошённым. Хотелось немедленно забраться под древесные корни и уснуть, но ещё не всё было готово. А потому я велел остальным явиться к карте и сам побрёл туда же, едва переставляя ноги, но меня остановил знакомый голос.
– Ты что, массовое бегство им устроил? Я встретил несколько сотен Светлых, пока добирался сюда.
Руки на талии оказались лучшей поддержкой, и я не сдержал улыбку, что самым предательским образом расплылась по губам. Аэлирн тоже выглядел не особо спелой ягодкой: запыхавшийся, встрёпанный, с царапинами от ветвей деревьев на лице, синяки под глазами вовсе казались чёрными в неясном свете мха. Остановившись, я ласково, насколько мог, огладил его щёки, коснулся его потрескавшихся губ собственными. Странно, ведь прежде мне приходилось тянуться, чтобы достать до них. А теперь это было так просто и естественно, что сердце заходилось от нежности. Но это было лишь физическим проявлением нашей связи, наших чувств, нашей близости. Вместе с тем, я ощущал, что рядом находится душа несоизмеримо старше и мудрее моей, и ему довелось пережить куда больше потерь, смертей и предательств. Но при том в океане его величественного спокойствия эти вещи казались просто напросто незначительными. Песчинками в бескрайней пустыне. Его они уже не беспокоили, тогда как меня съедали и приводили в ярость, столь ослепительную и едкую, что даже все годы в Долине не могли остановить разрастающееся пламя. И объятия наших истосковавшихся друг по другу душ были оттого лишь упоительней, и не могло быть ничего более естественного, чем этот мужчина рядом со мной. Но в нашем воссоединении оставалась брешь, холодная и пустая, как улицы вымершего города, как вой ветра у далёких горных вершин. Нам не хватало Виктора. Его отсутствие резало по нашему теплу и радости осколками битого стекла, отдаляло нас друг от друга, незначительно, но эта пустота не давала покоя. Я алкал встречи и воссоединения с ним, страстно и до дрожи желал принять его в свои объятия, укрыть от бед и боли, что терзали его всё это время. Это было не предположение и даже не желание любвеобильного воздыхателя найти предмет обожания и узнать, что тебя тоже любят.
Пребывая за гранью жизни, во владениях смерти, я не раз мыслями обращался к горячо любимому брату и мужу, искал его мысли в неподвижном омуте чужих воспоминаний, в отражении снов живущих, и неизменно натыкался на неестественную тишину. Теперь-то мне было ясно, что это Морнемир и Джинджер расстарались на славу, обеспечивая собственную безопасность, но для души, лишённой прибежища и возможности склонить голову на родное плечо, это было истинным ужасом. Ты стучишься в двери родного дома, но там царит безмолвие, погасили свет и задёрнули шторы; кричишь, срывая голос, умоляя тебя впустить, но слова разбиваются о возведённые барьеры. Сейчас это не ощущалось столь ярко и болезненно, но вместе с тем приятного было мало.
