– Ты что-то мастерил, – заметила ему Бранвин, ибо Келли часто вырезал ножом, но сейчас взгляд его казался печальным, а руки были непривычно пусты. – Куда ты дел это?
– Я забыл, – тихо ответил Келли с тем же отчаянным взглядом, и подозрения закрались в сердце Бранвин, что что-то с ее сыном не в порядке, и послушание Мев было слишком непривычным, как и ее усердие к пряже, которую она ненавидела. Бранвин поджала губы и струила нить – туда и сюда, вращая веретено. Она хотела спросить и не могла… «Железо, – с отчаянием думала она, – железо, железо, железо в его маленьком ноже. Киран не терпит его, а теперь мои сын и дочь».
Ризи резко повернулся и снова пошел к стене, но пальцы Бранвин ни разу не остановились. Что-то было не так, и Ризи знал это, но она не могла его спросить при Мев и Келли, а они сегодня не пойдут в постель, пока не увидят отца.
– Хороша ли была ваша поездка вчера? – легко спросила она, словно никогда и не возражала против нее. Две головки кивнули, блеснув отсветом пламени, но ни тот, ни другая не подняли глаз.
– Что ж, у вашего отца теперь свои заботы, – поджав губы промолвила Бранвин, не выпуская веретена. – Я помню, когда мы были моложе, мы ездили вдвоем, когда ваша бабушка была еще жива, вы помните ее? И вы оставались с ней и Мурной. А мы скакали и скакали, ваш отец и я, один раз добрались до самой границы. И знаете, он останавливался поболтать с каждым встречным крестьянином. «Поедем дальше», – говорила я – порой у нас были дела, и надо было спешить. Но они всегда удерживали его – то элем, то разговорами, то жалобами на что-нибудь… И сколько раз он отправлялся в какой-нибудь грязный огород, пачкая сапоги, смотреть, как поднялась репа, или на свежевспаханное поле у границы.
– Сегодня он не стал бы мешкать, – подняла голову Мев, и глаза ее свирепо блеснули. – Он думает о Донале.
Такая страсть таилась в ее дочери. Ее испугало, что такие простые слова могут причинить боль. Бранвин умолкла, вся погрузившись во вращение своего веретена. Ее дети не нуждались в ее ласках. Ее сын сидел безутешно, а дочь… «О, Мев, Мев, Мев! Если б я могла подхватить тебя на руки…» Но они были уже слишком большими. Никогда она не могла найти верных слов для своей дочери. И Киран не помогал ей.
«Его дочь. У него же есть сын. Неужто я не могу иметь свою дочь? Неужто всегда я ей буду чужой?» Вращается и вращается веретено. Белокурая девочка верхом мчится по лугу – огнем летят ее волосы, и черен, как мрак, конь.
Нить оборвалась в ее руках. Бранвин тряхнула головой и, закусив губу, связала нить узелком, отгоняя видение – веселый упитанный пони, которого так любит Мев. «Нет», – все воспротивилось в ней этой страшной картине: Мев и не Мев и совсем уж не пони в белых чулочках. Она увидела листья и воду, и зелень, и ребенка в лесу. «Его дети, – подумала Бранвин, – оба его». Она хотела поговорить с ними, небрежно поболтать, заполнить чем-нибудь тишину, но Леннон запел сложенную им песню, которая напомнила ей о том вечере в замке, после которого все песни Леннона изменились, и, исполняя их, он смотрел теперь далеко в пустоту.
«Песня Ши», – подумала она, и снова вокруг Бранвин зашумел лес, а мелодия арфы текла, как вода. И воспоминания поднялись в ней о том вечере перед очагом, когда она принесла ветви и зажгла свечи; но, несмотря на все ее дары, Ши не обратила на нее внимания и благословила всех, кроме нее. «Фокадан. Чертополох. Так я называла ее. А теперь так ее называют дети. Но она – Арафель, я ведь знаю ее имя. Я могу призвать ее. Где мой муж? – спрошу я. – Почему мой сын смотрит такими глазами, а дочь презирает меня?»
Она взглянула на Мев и попыталась улыбнуться, увидев, что та приподняла голову. Мев ответила ей улыбкой, но она была лишь учтивой.
– Очень тонкая нить, – промолвила Бранвин. Сколько раз она бранила ее? Может быть, слишком часто?
Дочь нахмурилась и снова склонилась к ненавистной работе.
– Я слышу лошадь, – вдруг промолвила она.
Звук арфы замер.
– Мев, – сказала Бранвин, но Келли уже летел к лестнице, и Мев, путая пряжу с нитью, неслась следом за ним.
– Госпожа, – сказала Мурна, но слов уже не требовалось: слышался цокот копыт, но одной лошади, въезжавшей в малые ворота. Один всадник.
Бранвин ничего не сказала, продолжая прясть. Мурна спасла нить, растоптанную Мев, и, сев на ее место, снова пустила веретено.
– Я пойду посмотрю, – сказал Леннон.
Бранвин кивнула, не останавливая бег своих пальцев, словно они плели заговор против беды. «Я не могу бежать, нет, не могу, я – госпожа Кер Велла. Там какая-нибудь ерунда – какой-нибудь отставший и задержавшийся на охоте мальчик. Но боги, лишь один всадник, лишь один… Это гонец, что-нибудь случилось; он не приедет; он не приехал бы один, нет, только не Киран; если была стычка, он отступит последним, мой муж».
Повсюду послышались голоса и крики. Руки Мурны безвольно упали на колени. Но Бранвин так и не прекратила прясть, хотя на лестнице уже слышались легкие шаги – Леннона, он возвращался.
– Моя госпожа, – промолвил арфист, – это мальчик приехал с посланием. Он поднимается сюда.
