– Господин, он прислал тебе кольцо. – Донал снял кольцо с руки – и легко оно соскользнуло, тогда как Киран носил его на мизинце. Донкад подставил свою ладонь.
– Да, – сказал Донкад, – я подарил его Кирану.
– Мой господин послал его как верительный знак. – Донал взглянул брату господина в глаза и вдруг потерял нить своих мыслей – все безнадежно спуталось. «Я не могу, – подумал он, – мне не справиться с этим».
– И с каким пожеланием?
– Мира, – ответил Донал. – Мира и прочих вещей… Он сказал… – В голове все поплыло; в отчаянии он собрался с силами. – Господин, слово его в том, что он желает тебе мира. И это главное. Он говорит, что молчание не приносит добра никому. Он говорил со мной… – «О боги, как это трудно, он же ненавидит нашего господина». – Я близок к нему. Я знаю его сердце. Он часто вспоминает Донн, он думал о нем все эти годы, и он хотел бы видеть тебя. «Ступай к нему, – сказал он мне, – и ответь ему на все, что он захочет узнать, и привези мне вести от него, а может…»
– А может?
Стыд жаром залил лицо Донала. Слово запуталось у него на языке в этом враждебном зале:
– И прощение.
Последовало долгое молчание. Донкад посмотрел на него, потом перевел взгляд на кольцо и снова поднял голову, и выражение его лица смягчилось.
– Непривычно слышать такое от моего брата.
– Это его слова, господин.
– Я ждал много лет, – промолвил Донкад и поджал губы. Он вновь опустил голову и надел кольцо на свою руку. – Ну что ж, Донал из Кер Велла, я знавал твоего двоюродного брата.
– Да, господин, – откликнулся Донал. – Такая краткость казалась ему безопасной.
– Вести. Так брат мой хочет обменяться вестями? Ну что ж. Ты проделал долгий и опасный путь, и я должен буду выслушать тебя. Я давно ждал от него гонца, и завтра ты расскажешь мне, что у него на уме. А пока – а пока тебя ждут отдых и пища, и остальное, в чем есть у тебя нужда. – Он подозвал человека, стоявшего рядом. – Геннон, проследи за этим.
– Господин, благодарю тебя, – промолвил Донал.
– Завтра мы поговорим подольше, – сказал Донкад, – а пока и я подумаю, и ты. Ступай с Генноном.
Донал раскланялся, и сопровождающие сделали то же, и все последовали за худым мужчиной в богатой одежде, который вывел их из зала.
«Мой господин, – подумал Донал, – пригласил бы к столу прямо в зале, он был бы открыт и радушен». Но он отогнал злые мысли. То был другой замок, другие обычаи, другой и более суровый господин. Донал ощущал себя юнцом рядом с этим человеком, неопытным и простодушным юнцом. Он чувствовал на спине взгляды Бока и остальных, ждущих, чтобы он защитил честь Кер Велла в глазах этого волколикого господина, занимавшего почетное место на королевских советах в Дун-на-Хейвине. Пажи окружили их за дверями зала.
– Я провожу тебя в твою комнату, – сказал Геннон, – а мальчики накормят и устроят твоих людей.
– Я останусь со своими людьми, – возразил Донал, но Геннон непререкаемо подхватил его под руку и увлек за собой.
– Мы не хотим, чтобы ты жаловался в Кер Велле, что мы плохо принимали тебя, господин Донал; я не хочу, чтобы ты так отзывался о моем господине. Идем, идем, и люди твои будут прекрасно устроены: вдоволь эля, а может, и остатки барашка, который был у нас на обед. Что же до тебя, то будет вино и барашек, и пара кусков славного окорока. Я сам поговорю с кухаркой. Принесут и горячей воды, а пуховая перина, думаю, будет лучше седла. Значит, ты ехал без остановок?
– Въехав в ваши земли, мы сочли за лучшее самим доложить о себе.
– Разумно, да; пастухи выпускают собак по ночам на холмы, так, на всякий случай. Эй, паж, ты куда? Ступай-ка впереди со светом – откроешь нам западный покой.
Он стал «господином» Доналом. Посланный Донкадом человек говорил с ним учтиво и, проводив в комнату с бревенчатыми стенами, украшенными резным орнаментом, послал пажа с распоряжениями растопить очаг, принести воду и предоставить слуг. И теперь Донкад в глазах Донала превратился в саму щедрость сверх всяких ожиданий. Он был ошеломлен этим и напуган.
«В какой части этого великого замка я нахожусь? – думал он. – И где Бок и другие среди этих лабиринтов?» Донал вздрогнул, тревожно глядя вслед Геннону, когда тот вышел, пообещав ему еду и вино, – стайка слуг разжигала огонь, взбивала мягкую перину и грела воду ему для мытья. Но ему было страшно. Он не знал, в чем дело, но страх витал в воздухе, струился из стен, рождался из гнетущей тишины, в которой прислуга занималась своими делами, и каждый звук казался слишком громким. Он вспомнил берег Лиэслина, тишину ущельев, жуткую неподвижность скал.
