– Ступай, – промолвила она. – Разве у тебя нет своего хутора, Граги? Разве у тебя нет твоих людей? Ты слишком давно оставил их. Кто будет пропалывать сады, маленький братец, крохотный отважный Ши? Они зарастут сорняками и колючками. Будь свободен и занимайся ими.
– Ты не должна умереть, – захныкал Граги. – Ты не можешь оставить нас.
– Ты видишь листья? Ступай. Ты больше ничем не сумеешь помочь мне. И ты нужен своей земле. Я не знаю всего, но в одном я уверена: это сердце Элда, и если здесь мне грозит опасность, она будет преследовать меня повсюду. Ступай. Ступай домой – в третий раз я приказываю тебе.
– Дина Ши! – воскликнул Граги, но Финела неторопливо двинулась дальше, оставляя его позади.
И Арафель углубилась в лес, где деревья вздымались, как серебряные колонны, а листья лучились светом. Легкий перезвон звучал здесь, и ветер благоухал нежностью. Она въезжала в сердце рощи, где вздымался травянистый холм, усеянный цветами, а над ним высилось величайшее из деревьев, и имя ему было Кеннент. На нем висели тысячи камней, как тот лунно-зеленый, что был на ее шее; эльфийские доспехи и мечи, которыми когда-то сражался ее народ, висели тут и там на братьях Кеннента, и роща вся светилась и пела воспоминаниями, когда ветры перебирали камни.
Здесь, собравшись с силами, она спустилась с Финелы, легла и утонула в траве, и земляная прохлада гасила ее лихорадку. Так лежа отдыхала она, время от времени ощущая дыхание эльфийской кобылицы на своем лице.
– Ступай, – сказала она Финеле. – Возвращайся к Аодану.
Ударил гром, и вздохнул ветер. И Арафель осталась одна под луной на холме, и долго боль не оставляла ее.
А затем она увидела, как лист перед ее глазами упал на землю. За ним другой. Арафель приподняла голову и увидела, что листья опадают дождем, а деревья вокруг нее поблекли.
Ужас охватил ее – дрожь бессилия. Она встала и прикоснулась к узловатой ветви Кеннента – его сияние стало ярче и зеленее, но это исцеление дорого ей стоило. Другое древнее, неповторимое древо исчезло из ее владений, растаяв в тумане и навсегда став собственностью Далъета.
Арафель двинулась дальше – к тем деревьям, что были юными и самыми дорогими ей. Митиль звали одно – единственное, что родилось в Элде за много-много лет, стройное и свежее, оно было сейчас одного роста с Арафелью. Но и вокруг него лежали опавшие листья, серебряные и сверкающие в лунных лучах. Ему больше всех она отдала своей силы; а потом прикоснулась к листьям и камням Кеннента, призывая их память, но они откликались лишь воспоминаниями о войне, о страшном времени былых раздоров и отчаянии, что последовало за ним.
– Микар, Лиадран, – призывала Арафель своих потерянных товарищей. Но камни не могли помочь ей, отзываясь лишь печалью. В отчаянии она называла другие имена. – Вы все покинули меня! – вскричала она наконец. – О, зачем вы ушли за море? Неужто там вас ждет надежда?
Но тишина была ей ответом, лишь тишина, и только гулкий стук камней, когда ветер ударял их друг о друга.
– Лиэслиа, – прошептала она. – Но эти воспоминания, самые дорогие из всех, были потеряны для нее, ибо этот камень носил господин Кер Велла. Все, связанное с этим именем, потонуло во мгле, оставив лишь печаль да крики чаек, которых она больше не могла уже слышать.
Страх обуял ее. Яд пожирал ее силы. Когда-то в глубочайшее отчаяние повергал ее шорох волн, порой доносившийся из камней, обещания, нашептываемые морем: «Гибельно все, чего коснулся человек, – твердили они. – Море велико: кто знает, что ждет там?»
Но теперь между ними лежал мрак, и даже надежды на отступление быть не могло. Деревья одно за другим уходили в Элд Далъета, и духи вставали, чтобы преследовать Арафель.
«Далъет», – дрожа шептали листья. «Весна миновала, и наше лето проходит: впереди осень и зима. Лиэслиа потерян, потерян, потерян».
Война окружила их. Брадхит забурлил, и Ан Бег ощетинился железом, зло царило в Дун-на-Хейвине, обещая еще худшее впереди.
Арафель опустилась на землю, закрыв глаза и обхватив себя руками. Ничего другого ей не оставалось. А где-то Граги скакал и хоронился, ибо зло подобралось к берегам Керберна и рыскало в его водах – не речные лошади плескались в них, а куда как более жуткие твари.
Страх продолжал нарастать – то был яд в ее жилах. И когда поднялось эльфийское солнце, Арафель вскрикнула, ибо серебряная зелень деревьев была тронута золотом осени.
«Безумной» назвала ее госпожа Смерть. Люди оплели ее своими сетями – изгой в лесу, арфист, лишенный трона король, которого она никогда не видела, Ан Бег, Кер Дав, и последним знамением явился Киран Калан, сын Элда и человека, трижды призвавший ее по имени себе на помощь.
И невиннейший из всех причинил ей самую страшную боль. Так всегда было между эльфами и людьми – встречи их становились роковыми. И теперь подернутые золотом опадали листья и шелестели по земле под ветром из Дун Гола.
Решение пришло к ней, и она подняла голову.
