Оба свернули с дороги и, по-лисьи проскользнув под обрамляющим лесную опушку кустарником (старина Сид знал нужный лаз) вышли на охотничью тропинку. Довольно скоро тропа взяла круто вверх и, виляя по краю крутого и стремнистого яра, вывела путников на небольшое, пологое плато, с трех сторон обрамленное высокими скалами. С этого плато открывался тщательный вид на округу: внизу, белея серебристой лентой, лежал разбитый тракт, вдали-же, посреди чернеющих макушек деревьев и крутых утесов, торчало каменное острие часовни.
– Видишь? - сказал Сид, указывая Барду на острие, но тотчас-же отвлекся: внизу, на тракте, замельтешили тени и высветились дрожащие точки огней. Оба путника мигом укрылись за скалы и, боязливо выглядывая за кустистое порожище плато, попытались разглядеть сумрачный тракт. Но свет застилаемого облаками полумесяца слабнул, да и подозрительные огни с тенями довольно быстро пропали, растворившись в ночи словно небыль, так что толком разглядеть ничего и не вышло.
– Во-от, – протянул тихонечко Сид, – Иссуши Белиар мои косточки, но не зря мы с дороги ушли! Может вовсе и не наши враги, может кто из Монастыря припозднился, но по дорогам ночью все больше лихие люди шастают и на глаза им попадаться не стоит. Пошли теперь, Бардушка, без спешки, тут нас уж точно никто не увидит.
– Но все-же, – прошептал Бард, следуя за Сидом, – Куда мы идем?
– В Часовню, – ответил Сид, – В часовню премудрого отца Исгарота. Мы ведь Монастырским трактом шли… Хотя откудова тебе знать, ты-же на Хоринисе впервой!
– Да, виноват, - пробормотал стыдливо Бард, вспоминая давнишние свои россказни. – Ты прости, отче, я…
– Кто старое помянет – тому и глаз вон! - отрезал Сид. – Как говаривали Хоринисские старожильцы, в былые времена на Монастырском тракте даже посреди темнейшей ночи всяк мог повстречать группы паломников. Хаживали эти святые люди денно и нощно, монастырской благодатью спасаться. Торговцы, опять-таки, ослов своих монастырским добром вьючили, и тоже хаживали трактом безо всякого страха. В общем, народа на дороге было невпроворот, только и следи! Поэтому и отстроили Часовню, дабы паломнику припозднившемуся, люду святому, да и торгашишке-скареду, было где ночку темную скоротать да на голодное брюхо попотчевать. Только и надобно было что в вороты кротенько постукать, а там послушники во всем заботу проявляли: на тебе и похлебки тарелку, на тебе и винца крючок, на тебе и постель с подушкой под голову. Думали, говорят, уже и гостевой дом сооружать для благородных особ, коим с паломниками под одною крышей нощевать было дюже конфюзно, но война все планы порушила. Одно только не поменялось: как хозяйствовал в часовне отец Исгарот, так нынче и хозяйствует, святая душа. Вот к нему-то мы и бежим, спасаемся. Только он пожалуй что и отведет от нас увязавшуюся беду, бо мудрости преподобному отцу не занимать, и щедрости сердца пожалуй что тоже.»
Бард молча кивнул. По правде говоря, в слова Сида он не сильно-то и старался вникать: столь внезапно пришедшее освобождение поминутно будоражило его разум. Впервые за последние три года он – Бард, был свободен, волен жить и промышлять сообразно собственному разумению без чьего-либо вышестоящего помыкательства. И вместе с тем новообретенная эта свобода терзала Барда своей неопределенностью: терзал страх - страх перед гневом хозяйским и его вооруженной свитой, страх перед незнакомой тропой, страх перед тем, что может стрястись дальше. Уж в чем Бард и был уверен, уж что он умел с поразительной точностью предсказать, так это страшную бурю Варантийского хозяйна и чудовищные пытки, которые хозяин, буде беглецы изловит, для него лично всенепременно изготовит.
