С Гиммлером об этом говорить было бесполезно – трусливый и нерешительный шеф СС в прошлом году вяло пытался наладить контакты с некоторыми сопротивленцами, но, едва почуяв опасность, резко оборвал все связи. Хотя, быть может… Уже в приёмной рейхсфюрера Штернберг решил: надо начать с общих фраз. Если Гиммлер сам намекнёт на то, что лучше бы не мешать заговорщикам, выложить всё о планируемом покушении на фюрера; если заведёт свою обычную шарманку насчёт эсэсовской верности – смутно обрисовать обстоятельства, не называя имён. Что говорить о готовящемся вслед за возможным убийством фюрера перевороте, Штернберг и вовсе не знал. Собственная раздвоенность порой напоминала ему тяжёлую форму помешательства.
– Хватит сеять панику и распространять слухи! – прервал его Гиммлер, едва Штернберг упомянул, что вождю грозит опасность. – Я знаю, кто входит в эту грязную клику заговорщиков. На каждого из них ведётся досье. Они не посмеют покуситься на жизнь фюрера. Зато они разводят всю эту болтовню!
– Виноват, рейхсфюрер, но то, о чём я предупреждал вас ранее, – хотя бы раз это было пустой болтовнёй? Вспомните о Нормандии. В апреле я приносил вам расчёты моих предсказателей и курсантов, в мае предъявлял собственные выкладки. И что же? Наши войска, как и прежде, преспокойно ждали непонятно чего у Па-де-Кале. Хоть что-нибудь было предпринято?
– Довольно, Альрих, вы забываетесь!
– Рейхсфюрер, мои прогнозисты предупреждают: нельзя исключать того, что мы потеряем Францию. А тем временем русские уже в Польше…
– В конце концов, когда вы прекратите лезть не в своё дело! Фюрер знает об этом лучше вас! Я-то думал, вы пришли с чем-то действительно серьёзным!
Штернберг мог бы сказать, сколько немцев уже желают гибели этого фюрера, который якобы всё всегда знает лучше всех. Но, глядя в тусклые глаза шефа за белёсо поблёскивающими, словно подслеповатыми очочками, чувствовал: похоже, предсказатели не ошибаются. Будет резня. И лучше бы сейчас назвать то имя, что до сих пор не вызывало интереса ни у Мюллера, ни у Гиммлера, – чтобы не только отвести от себя в будущем любые подозрения, но даже сделаться, так сказать, героем, раскрывшим заговор против фюрера. Всего несколько слов. И одно имя. Штернбергу вспомнился затравленный взгляд раненого капитана. Так просто – несколько слов…
Но Штернберг их не произнёс и не назвал имени. Быть может, потому что он, калека от природы, сочувствовал человеку, искалеченному гораздо сильнее него. Быть может, оттого, что боялся потом, глядя в зеркало, всякий раз видеть за плечами своего отражения ещё одну смутную молчаливую тень.
– Я знаю, на днях вы отметили свой двадцать четвёртый день рождения, Альрих, – внезапно произнёс Гиммлер.
– Так точно, рейхсфюрер. – Штернберг явственно ощутил особый, зоологический интерес начальства к своей персоне. Такое уже было однажды, когда Гиммлер предлагал ему участвовать в экспериментах эсэсовской организации «Лебенсборн» – «Источник жизни»: следовало всего-то съездить на пару дней в закрытый санаторий и отдохнуть там в обществе специально подобранных белокурых ариек – после чего учёные ожидали спустя девять месяцев получить на руки симпатичный набор сверхмладенцев-сенситивов. Сейчас Штернберг приготовился к тому, чтобы половчее отбить очередное подобное мерзостное предложение – и заодно зацепился памятью за словечко «отметили»: тот день, последний перед отъездом, был туманный и дождливый, по оконному стеклу медленно скользили капли, и Эммочка понуро сидела рядом – она всегда чутко улавливала его настроение.
– Вы вступаете в самый ответственный период вашей жизни, Альрих. Примите мои поздравления.
– Благодарю, рейхсфюрер, – без энтузиазма сказал Штернберг. Он успел прочесть нехитрый замысел шефа ещё до того, как тот сумел облечь мысли в слова.
– Перед вами теперь встают новые великие задачи, – приподнятым тоном продолжал Гиммлер. – Своё двадцатипятилетие вы должны встретить уже женатым человеком. У вас есть кто-нибудь на примете?
«О, чёрт», – взвыл про себя Штернберг. Начинается. Раньше, однако, чем ожидалось. Обычно эсэсовцев начинают бомбардировать этим вопросом после двадцати пяти.
– У меня нет времени на личную жизнь, рейхсфюрер.
– Понимаю. Но ваши успехи на службе – это не единственное, что требуется народу, – в голосе Гиммлера прорезались менторские ноты. – У всякого истинного немца существует незыблемый долг – биологический. Ценная наследственность не должна быть потеряна для будущих поколений. Она должна жить в как можно большем количестве немецких детей. А вы, Альрих, представляете для нации исключительную ценность. Такие люди, как вы, должны сформировать новую немецкую аристократию, которая будет властвовать над миром…
«Господи, какая чушь, – брезгливо подумал Штернберг. – И эту дичь городит человек, прекрасно отдающий себе отчёт в том, что немецкому народу предстоит возблагодарить Бога, если по окончании нынешней войны за Германией останутся хотя бы её исконные земли».
