Штернберг знал, что генерал Зельман уже позаботился о том, чтобы предложить рейхсфюреру очень хорошую, просто замечательную, лучшую из лучших кандидатуру – свою младшую дочь Ангелу, Гелу. Что думала сама Гела на этот счёт, Зельмана нисколько не интересовало: главным украшением девицы из хорошей семьи является, как известно, послушание. Интересовал генерала лишь удобный повод пополнить свою семью сыном, пусть и с опозданием на целых двадцать четыре года, тем более что Штернберг необычайно пришёлся по душе и фрау Зельман, она отзывалась о нём как об «очень милом молодом человеке» – при том что для прочих кандидатов в женихи её младшей дочери, как и для обоих зятьёв, у неё имелось только три возможных определения: «дрянь», «пьянь» или «рвань». Сёстры Гелы были замужем, обе – за эсэсовцами. Муж для старшей был выбран исключительно по признаку быстрого карьерного роста, а для средней, уже исходя из горького опыта, исключительно по наличию человеческих качеств. Соответственно, первый оказался сволочью, а второй – пьяницей. Штернберг обещал избежать попадания в подобные категории.
Скучная, насквозь, до последней мысли для него прозрачная, трепещущая перед ним, как рядовой перед фельдмаршалом – ей про него успели наплести столько, что она считала его воплощением какого-то древнегерманского божества, – Гела была ему глубочайше безразлична. Тем не менее, с некоторых пор он не опровергал слухи о том, что Зельманы собираются породниться с древним дворянским родом. Его аскетический образ жизни мог послужить Мёльдерсу предлогом, чтобы замарать его репутацию, предъявив грязнейшее обвинение, не одного чиновника отправившее в отставку, а то и в концлагерь. Штернберг вздрагивал при одной мысли о таком чудовищном унижении – и понимал, что, вероятно, лишь нечастые, но аккуратные визиты в генеральский дом да словоохотливость уже всё продумавшего Зельмана до сих пор спасали его от удара, наверняка ставшего бы смертельным. Ни малейшего подозрения по уголовной статье 175 – гомосексуализм – рейхсфюрер не прощал. Поэтому Штернберг не торопился разочаровывать генерала и даже пару раз возил Гелу в театр. Между тем, Гела была старше него на полтора года, и долго всё это тянуться не могло, тем более что на дальнейшие уступки он идти не желал.
Третья новость поджидала Штернберга в школе «Цет», где он отсутствовал полмесяца. Он надеялся, что, разлучившись на время со своей избранной ученицей, обретёт долгожданное равнодушие и хладнокровие, – но, когда вновь ступил на истёртые камни монастырского двора, ему хотелось лишь одного: увидеть её немедленно.
Под глубокой аркой, ведущей во внутренний двор учебного корпуса, в непроглядной для праздных наблюдателей тени Дана вдруг вынырнула прямо ему навстречу и ликующе объявила:
– Здравствуйте, доктор Штернберг!
Она загадочно улыбалась и обе руки держала за спиной.
– Что это у вас там такое? – подозрительно спросил Штернберг, с памятной поры очень не любивший всяких сюрпризов.
– А это вам, – Дана протянула длинный, как жезл, стебель в багряных шипах и тёмных листьях, увенчанный полураскрывшейся розой диковинной масти: белые лепестки к самой кромке резко алели, будто их окунули в свежую кровь.
– Спасибо, – неуклюже сказал Штернберг, не зная, как отреагировать на такое странное подношение. – А, собственно, в честь чего?
– В честь вас, – просто ответила Дана. Помолчав, добавила: – Мне тут недавно разрешили поработать в саду, вроде как помощницей садовника, за хорошее поведение, представляете? Это у меня-то – хорошее поведение! Вот там эти розы и растут. Таких я раньше нигде не видела. Я когда на них смотрю, всегда думаю о вас. Кажется, это называется «ассоциация», правильно? Между прочим, я по вам дико скучала, если хотите знать…
Штернберг лихорадочно соображал, что на это ответить – а от него явно требовали немедленного ответа, пытая его задумчивым взглядом зелёных, экзотического кошачьего разреза глаз.
– У меня тоже есть для вас подарок, – нашёлся он, доставая из нагрудного кармана кителя новенькую самопишущую ручку, купленную им, по правде сказать, не для кого-нибудь, а для себя, очень дорогую и на редкость изящную швейцарскую вещицу, с маленьким бриллиантиком на зацепке в форме гладиуса, искристо сверкавшим в полутьме низкой арки, как далёкая, но необычайно яркая звезда.
– Красотища какая, – восхитилась Дана.
Штернберг показал ей, как отвинчивается колпачок и как следует разбирать корпус, чтобы заправить ручку чернилами. Их руки несколько раз соприкоснулись над небольшим предметом. Штернберг ощутил боль в основании большого пальца правой руки – стремясь удержать розу, он слишком сильно сдавил её покрытый шипами стебель.
– Только пока не стоит показывать эту вещь вашим товаркам. Уже совсем скоро вы станете дипломированным специалистом, поедете на новое место работы, где будете равной среди сотрудников, и вот там подобные принадлежности уже не будут вызывать никаких вопросов.
– Новое место работы? – переспросила Дана. – Что за новое место?
