– А, собственно, отчего вы мне не верите?.. Хотите, я докажу вам вашу правоту? – Штернберг быстро повёл озадаченную ученицу в тёмную галерею, тянувшуюся вдоль монастырского двора, заполненного сейчас курсантами и эсэсовцами. Странная запальчивость девушки наполнила его звонкой дрожью. Остановившись за массивной колонной в укрытии густого мрака, они вместе стали наблюдать за лениво растягивавшейся в шеренгу толпой.
– Сейчас вы сами всё увидите, – тихо сказал Штернберг, – и вы всё поймёте. Просто стойте на месте. И смотрите вот на них.
Дана принялась прилежно разглядывать курсантов и охранников. Штернберг, зайдя сзади, осторожно приложил изнывающие, предательски дрожащие пальцы к её нежным тёплым вискам и прикрыл глаза, приказав себе ни о чём не думать. Сознание мгновенно до отказа заполнили ощущения, эмоции и мысли толпившихся во дворе людей. Стоявший поблизости детина с автоматом на груди маялся от несварения желудка и клял про себя съеденную в обед фасоль, негодяя-повара и весь белый свет. Другой парень, подальше, думал о своём отце, погибшем под Шербуром, и ему тяжело было стоять, больно было смотреть на невыносимо яркое небо. Многие курсанты беспокоились о предстоящих экзаменах и о своём дальнейшем, очень размытом будущем. Некоторые женщины думали о своих детях, которых могли видеть только по выходным. Две девушки в строю шёпотом обсуждали россказни о таинственном списке на распределение, который якобы уже лежал на столе главы школы, – среди курсантов ходили панические слухи о том, что часть выпускников направят в Восточную Пруссию, а то и в генерал-губернаторство, а предсказательницы поговаривали, что туда придут русские и всем фашистским прихвостням устроят второй Равенсбрюк. Несколько курсанток ещё во время ужина с раздражением заметили отсутствие Даны и собирались учинить ей форменный допрос. Заметила это и фрау Керн; она жалела девушку.
Сбрасывая воспринимаемое в чужое сознание, Штернберг чувствовал себя чем-то вроде громоотвода ментального мира, по которому проходит разряд огромной мощности, и очень скоро в изнеможении отступил назад, опустив руки. Дана, немного придя в себя от оглушающих впечатлений, обернулась с непритворным ужасом в глазах:
– Значит, вы вот так каждого и слышите?
Штернберг молча развёл руками.
– Постоянно?! И как давно у вас такое?..
– Сколько я себя помню, всегда было.
– Так вот почему про вас рассказывают, будто вы всё про всех знаете… А я не верила… – Дана уставилась на него во все глаза. – Господи, да как же вы живёте?
– Да вот так и живу, – нехотя ответил Штернберг.
– А про меня, выходит, вы тоже всё знаете? – не своим голосом произнесла Дана.
– Нет, – быстро ответил Штернберг. – Именно о таких случаях, как ваш, я и хотел поговорить. Изредка встречаются люди, перед которыми дар телепата ровным счётом ничего не значит. Сознание у них защищено настолько хорошо, что их мысли невозможно прочесть. Вам, Дана, повезло принадлежать именно к такой категории людей. Я хочу, чтобы вы это знали. Про вас мне известно не больше, чем вы сами рассказали. Именно поэтому ваше общество для меня и впрямь в своём роде лекарство от скуки, вы понимаете?..
Дана кивнула, не сводя с него немигающих глаз.
– Ладно, на сегодня более чем достаточно, – Штернберг слегка подтолкнул в спину остолбеневшую девушку. – Сейчас начнётся перекличка. Идите скорее, не то у вас будут неприятности.
Вернувшись в своё холодное жилище, ещё хранившее в сухом воздухе неощутимый след присутствия гостьи, Штернберг поставил на стол посреди неубранной посуды бутылку коньяка, после чего взгромоздился на стул, ещё недавно согретый теплом стройных девичьих бёдер, налил густо-янтарную жидкость в бокал, из которого драгоценная ученица пила вино, и поднёс к губам. Это было как глубокий поцелуй. Он потягивал коньяк и размышлял о том, что теперь-то, после демонстрации своего фантастического дара, точно не выйдет у бедной девчонки из головы. Как она после этого на него посмотрела… «А ведь ей меня, кажется, жалко, – подумал он с пронзительным удовольствием. – Ну да, позёрство. Но зато насколько эффектно. Нет, впредь следует сохранять дистанцию…»
Комната тонула в сумраке. Когда рука, в очередной раз потянувшаяся за бутылкой, ощутила её подозрительную лёгкость, Штернберг оцепенело уставился в темноту. Горло и нёбо саднили от шершавой коньячной горечи. Хватит, приказал он себе. И поплёлся под душ – трезветь.
