В просторном зеркале ванной комнаты он нехотя встретился с собой взглядом. Он урод. Это неопровержимая данность. Зелёный правый глаз, косящий к переносице, был, бес знает почему, весел, как всегда. В левом, голубом, глядевшем прямо, холодным пламенем светилась безнадёжность. Дополняли привычно-гадкую картину съехавшие к кончику носа очки. Штернберг снял их и положил на край раковины. Бо́льшую часть униформы он оставил за дверью, и то немногое, что на нём было сейчас, стало просто одеждой. Он прошёлся пальцами по длинному ряду пуговиц, от верхних у ворота белой рубашки до нижних за ширинкой чёрных галифе, стащил с плеч чёрные кожаные подтяжки и позволил брюкам тяжело упасть к ногам, покрытым зябко взъерошившимися золотистыми волосами. Туда же последовала рубашка, жестом сдающегося в плен разметавшая рукава. Он наклонился, стягивая исподнее, выпрямился, посмотрел на смутную бледную фигуру в зеркале – подёрнутую дымкой тысячелетий призрачную фигуру молодого жреца, сухощавую, широкоплечую и узкобёдрую, с золотым солнцем круглого амулета на груди. Глядя на туманное пятно своего лица, он мог бы, как в детстве, на мгновение представить, будто стоит надеть очки, и в зеркале появится обновлённое отражение, лишённое уродующего дефекта. Но сегодня ему хотелось гораздо, гораздо большего – стать человеком иного времени, пусть уродом, но не связанным путами законов и запретов, устава и долга.
Свобода чресл мучила. Он поглядел вниз: ровная дорожка волос шла от пупа по низу поджарого живота, вливаясь в буйство золотистой растительности, окружающей непотребную плоть.
Вместо отрезвляюще-холодного ливня душевое сито едва выдавливало тепловатую струйку, заплетавшуюся тощей косицей. Штернберг добросовестно простоял под ней несколько минут, ожидая, что норовистый водопровод всё-таки соблаговолит выдать ежевечернюю порцию ледяного монашеского успокоительного. Он привалился плечом к прохладному кафелю с греческим орнаментом и закрыл глаза. Он чувствовал телесное тепло рядом, чувствовал легчайший запах гари в омуте волнистых тёмно-русых волос, лохматую девичью макушку на уровне своего сердца. Господи, да что же со мной творится… Всё своё состояние, до последнего пфеннига, отдал бы только за то, чтоб она оказалась здесь, сейчас. Стояла бы рядом, прикрываясь зябко и смущённо. Можно было бы взять её неловкую руку – правую, с этим ужасным вытатуированным номером – и поцеловать неизящные, совсем мальчишечьи пальчики с грубоватыми, в заусенцах, кое-как обстриженными квадратными ногтями, поцеловать угловатые костяшки, синие цифры у запястья, вспотевшую ладошку, перевёрнутые «йот» и «фау» чётких линий судьбы. А затем долго-долго вести её боязливую руку от своих губ по шее, по середине груди, по животу, всё ниже, до самого корня Ирминсула.
Он сомкнул горсть в кулак, стремясь удержать руку призрака, в полном беспамятстве дёрнул бёдрами и с глухим стоном запрокинул голову, всем телом содрогнувшись от шквального опустошения. Спустя вечность, вспомнив о необходимости дыхания, направил душ на стену и затем тщательно вымылся сам, ни о чём больше не думая, наконец-то спокойный.
На ходу вытираясь, Штернберг вошёл в тёмную спальню, с льдистым стуком положил на тумбочку очки и ничком упал на кровать. Давно он не ощущал такой бестелесности. Давно ему не было так спокойно и так безнадёжно. Давно он не чувствовал такой убеждённости в самом разумном решении: не подавать виду, доучить и сдать в какую-нибудь альпийскую оккультную лабораторию. И навсегда забыть. Закон выживания – не ввязываться в заведомо проигрышные затеи. Но не является ли таковой вся его государственная служба – или служение? Какая уже разница, кто есть кто в этом зловонном месиве – подонок с кнутом или храмовник с мечом? Твои руны уже знают, что грядёт Рагнарёк – почему ты сам не желаешь этого знать? Почему ты против всех законов снова и снова бросаешь ясеневые пластинки, чтобы руны угодливо-лживо пропели тебе о возможности благополучного исхода?.. Но ведь есть ещё Зеркала Зонненштайна, грандиозное оружие, мощь которого – само Время. Побеждает тот, на кого работает Время. Теперь оно будет работать на нас… А ты сумел ответить на главный вопрос – что же такое на самом деле эти Зеркала? Слишком они сложны для оружия, не правда ли? Почему они тебя приняли? Почему ты им нужен? И что именно им от тебя нужно?
В начале июля Штернберг позволил себе полторы недели отпуска, чтобы навестить родных. По возвращении из Швейцарии его ждали три значительные новости: первая – крайне неприятная, но давно ожидаемая, вторая – просто неприятная, но весьма неожиданная, и третья, из-за которой он, по правде сказать, едва не забыл не только о первых двух, но и вообще о чём бы то ни было.
