– Нет, дело совсем не в этом, – тихо сказала Дана. – То есть да, в этом, конечно, тоже… Но это не имеет значения. Всё равно это всё – вы, – она улыбнулась почти торжественно. – Вот смотрите: музыка – в ваших пальцах. Они создают музыку, они и есть музыка. Ваши глаза прочли такую уйму книг, что мне даже не вообразить. И эти книги теперь – часть вас. И ваши огромные знания – тоже часть вас. Даже это золото, которое вы носите… вы и сами – будто из золота… – она вдруг протянула руку, почти коснувшись его длинной чёлки. Штернберг отпрянул, словно боясь обжечься. – И то, что вы никогда не наказываете курсантов, и другим не позволяете, и что вы меня даже за нож простили, – торопливо, глотая слоги, говорила Дана, – это всё тоже в вас. Вот здесь, – она приложила тёплую ладошку слева от его золотого амулета в виде солнца с лучами-молниями, и на сей раз Штернберг не успел, да и не захотел отстраниться. Но она не отнимала ладони, и он всё-таки отодвинулся. Девушка осторожно сжала пальцы протянутой руки, словно поймав в угловатый кулачок отчаянное биение его сердца.
– Вы так волнуетесь… Значит, вам… вам хотя бы не всё равно…
– Дана, – твёрдо произнёс Штернберг, в тихой панике наконец-то решившись раскрыть то, в чём следовало покаяться давным-давно. – Я должен сознаться перед вами в одном поступке. Узнав о нём, вы вряд ли сохраните столь лестное мнение обо мне. Но вам необходимо знать. Прежде всего ответьте: вы хорошо помните последние дни, проведённые в Равенсбрюке?
– В Равенсбрюке? – она смешалась. – При чём тут… я… я не знаю. Вроде да. Или нет… Знаете, так странно… Я вообще не помню, как я уезжала оттуда. И что перед отъездом было, не помню. А у меня вроде всегда была хорошая память. Я даже помню, как вы себя полностью назвали в день нашего с вами… хм… знакомства. У вас имя такое редкое. Альрих…
Штернберг вздрогнул, услышав это сочетание звуков из её уст.
– Так вот, – очень ровно продолжал он, – сейчас я объясню, почему вы не можете вспомнить, как покинули Равенсбрюк. Такие глубокие провалы в памяти оставляет определённого рода вмешательство в энергетику человека. Наши оккультисты называют его «ментальной корректировкой». На самом деле существует много способов откорректировать сознание. В вашем случае я соединил методы рунической магии и прямую ментальную атаку. Она-то как раз и даёт побочный эффект в виде частичной потери памяти. Прямая ментальная атака – самый результативный, самый грубый и самый опасный приём. Немногие умеют им пользоваться. Я умею. Я сейчас расскажу, что это такое. Это когда воля атакующего вламывается в сознание другого человека и увечит его. Выжигает все ментальные структуры, которые определяют тот ход мыслей, что не угоден атакующему. Затем вносятся новые установки: на послушание, на преданность… на обожание, в конце концов… Это вроде изнасилования, даже хуже. Это не просто оскверняет, но ещё и калечит – и не тело, а сознание. Мне это нужно было для того, чтобы полностью подчинить вас себе. Чтобы вы повиновались с охотой, были мне абсолютно преданны. Я хотел использовать некоторые ваши таланты ради своей выгоды. Позже я отказался от этой идеи, но это неважно. Результаты моих действий уже никуда не денутся. Вы даже можете их увидеть. Я закрепил установки рунической печатью. Расстегните пуговицы у ворота и увидите печать на теле. Шрам в виде руны «Хагалаз»… которая, впрочем, уже не является вашей руной, потому что её я тоже откорректировал, переписал… Вот она, – Штернберг достал из кармана брюк забытый берёзовый амулет с руной «Хагалаз», в которую была вписана «Альгиз».
– С помощью вот этого предмета я намеревался вами управлять. Возьмите его и сожгите дотла, а пепел развейте по ветру. Ещё я могу снять с вас печать. Только, предупреждаю, это будет очень болезненно и, к сожалению, уже мало что изменит… Вот, собственно, истинная причина вашей… приязни ко мне. Если бы не моя грязная затея, вы бы ко мне и близко не подошли. Подумайте над этим. Я, конечно, понимаю, любые мои извинения ничего не значат после всего того, что я натворил, но… – Штернберг запнулся и умолк, глядя, как девичьи пальцы резво проталкивают в петли мелкие пуговички курсантской форменной рубашки из плотной серо-голубой ткани, с металлическим значком в виде Ирминсула[32], символа «Аненербе», на одном из широких накладных карманов. Дана распахнула рубашку и провела пальцем по тонким шрамам, затем задумчиво посмотрела на амулет.
– Ну и ладно… Пусть, – умиротворённо произнесла она и бережно положила амулет в свой карман.
