Дана не торопилась отвечать. В её пристальном взгляде было незнакомое, жадное любопытство, природу которого Штернберг не мог понять до тех пор, пока не осознал, что в спешке покинул квартиру в своём домашнем, не предназначенном для чужих глаз, обличье. На нём не было той плотной, как змеиная чешуя, непроницаемо-чёрной эсэсовской шкуры, которая обеспечивала недосягаемость, неподсудность и неуязвимость. На мгновение он испытал леденящее, граничащее со страхом чувство. Сейчас он был сам по себе, отдельно от той стальной мощи, представителем которой привык себя ощущать, – в своей распахнутой на груди лёгкой белой рубахе с закатанными до локтей рукавами, штатских брюках и мягких туфлях из тонкой кожи. Штернберг чувствовал, как изучающий взгляд девушки, сначала прикованный к золотому языческому амулету в проёме распахнутой рубашки, скользит по его плечам, по жилистым предплечьям, густо поросшим прозрачной золотистой шерстью, по точёным запястьям и кистям, задерживается на левой руке, исполосованной тонкими белыми шрамами, идёт по плавной линии поджарого бедра до угловатого колена и дальше, до стройных щиколоток и длинных узких ступней. Дана едва заметно улыбнулась: вероятно, она по достоинству оценила архитектонику этого долгого тела, разнообразными тренировками превращённого в совершенный механизм, стройный и рациональный, как контрфорсы готического собора.
Штернберг стащил очки, достал из кармана платок и принялся с силой тереть круглые линзы.
– Дана, у меня нет времени сидеть и ждать, когда вы наконец заговорите. Либо вы без промедления выкладываете вашу проблему, либо я ухожу. И стоило вам тогда беспокоить меня в столь поздний час? – он впечатал в переносицу очки и строго взглянул на неё.
– Это очень важно, – отрывисто произнесла Дана, отводя глаза. – Сейчас. Подождите, пожалуйста… – она вздохнула, глубоким прерывистым нервным вздохом. – Доктор Штернберг, только, пожалуйста, обещайте, что не будете сердиться, если я скажу… Обещаете?
– Обещаю, – тихо ответил он, почему-то внутренне обмирая, как перед прыжком в пустоту.
– В общем, я не поеду ни на какое новое место работы, доктор Штернберг. Я не могу. Я хочу остаться здесь.
– Почему? – осторожно спросил он.
– Я хочу остаться здесь.
– Дана, вы же знаете, ваши желания здесь ничего не решают, – как можно мягче возразил он. – Вы без пяти минут готовый специалист, вы направитесь туда, где ваше присутствие будет целесообразным. Придётся подчиниться. В данном случае подчиниться – выгодно.
– Я не могу отсюда уехать, – глухо говорила она, мотая низко опущенной головой, потирая сведённые плечи, дрожащие, будто от холода. – Понимаете… В общем… простите, это так ужасно, я не знаю, что делать… я люблю вас.
Тишина развернулась тонко звенящей металлической сетью.
– Я люблю вас, – чуть громче повторила Дана, не поднимая взъерошенной головы.
Штернберг сидел неподвижно, слушая стук собственного сердца. Ты ведь что-то такое и подозревал. Да что там, ты ведь давно именно этого и ждал. Маленькая храбрая Дана. А ты, дрянь, до сих пор даже себе боишься признаться…
Штернберг передвинул стул и сел напротив курсантки.
– Дана, послушайте, – произнёс он очень-очень спокойно – умный, хладнокровный оберштурмбаннфюрер СС доктор Штернберг, заковавший в кандалы похотливого неврастеника, уже вовсю бившегося в припадке. – Дана, давайте разберёмся. Для начала посмотрите на меня.
Она подняла голову. Глаза её были сухие, но огромные, словно обведённые тьмой, совершенно дикие.
По коридору прошёл часовой, вопросительно заглядывая в открытую дверь. Штернберг строго кивнул ему: мол, всё под контролем, так надо, иди.
– Дана, посмотрите внимательно вот на это, – он нарочно перекосил на носу очки, не сводя с неё ломаного взгляда, – и, самое главное, вот на это, – он протянул левую руку, указывая другой на эсэсовское серебряное кольцо с черепом. – Такие, как я, разработали план концлагеря Равенсбрюк, со всеми штрафблоками и крематориями. Просто делали свою работу. Как я делаю свою. Подобные мне потом пришли руководить этим и многими другими концлагерями. Просто выполнять свой долг. Как я выполняю свой. Моя доля в общем деле не такая грязная, как их доля, просто потому что я – животное более высокоразвитое, по сравнению с тем же оберштурмфюрером Ланге. Пригодное для более тонкой работы. Нам – мне, Ланге, Зурену, – всем вместе и каждому в отдельности, можно лишь сдаться. Но любить нас, боже мой, решительно не за что… Мы – остро заточенный нож в руках помешанного на мести государства. И только. Дана, причина кроется вовсе не во мне, а в том особом мире, что я для вас сейчас представляю. В новом мире, который вам недавно открылся: в разнообразных науках, в книгах, в музыке, в обыкновенном человеческом общении, в красивых вещах, наконец… Всё это действительно достойно любви – но я здесь совершенно ни при чём. Не я всё это создал. Я лишь временно был для вас провожатым, вроде гида в Лувре. Дальше вы сможете идти самостоятельно. Вам это вполне по силам.
