– Альрих, на земле нет рая или ада – есть победа или поражение. Вы-то, разумеется, не помните, какое оно страшное, поражение. А я отлично помню. И помню, что было после него. Чтобы купить хлеба, приходилось тащить с собой мешок банкнот. Идёшь и видишь: в сквере труп, на улице труп. Это умершие от голода… В обед получаешь жалованье, а к вечеру оно уже ни черта не стоит, бумага бумагой. В кабаках истерика, на улицах драки. Националисты всех мастей, коммунисты и уйма всякой сволочи. Единственно, кому сносно жилось, так это гробовщикам. А сколько детей тогда умирало, немецких детей… – Зельман оборвал себя, поудобнее перехватил набалдашник трости и поглядел на Штернберга. Тот спал, запрокинув голову, приоткрыв рот. На крупном подбородке и возле острого кадыка поблёскивали пробивающиеся золотистые волоски. Зельман не стал говорить – да Штернберг всё равно не услышал бы – о том, что в то злополучное время родился – и умер, не прожив и недели – четвёртый его с женой ребёнок; а был это сын. Генерал всегда мечтал о сыне. Да, у него три дочери, но что дочери, какой толк с девичьего племени! Вот наследник – совсем другое дело. До чего же долго потом его преследовал призрак мальчишки – белоголового, тонкого, быстрого. Каким бы тот был – тихоней, сорванцом? Да какая разница. Как сильно он бы его любил, как гордился бы им. Вот пошёл в школу. Вот поступил в университет. В первый раз наделал глупостей – и впервые напился, куда ж без этого. Генерал смотрел на Штернберга, и его тяжёлое лицо было неподвижно, как у статуи. Всё-таки кретин этот Валленштайн. Тоже, нашёл панацею – пьянка и шлюхи. Разве не ясно: совсем иное требуется человеку такой породы. Не разрушительный пожар – а тихая гавань, куда всегда можно вернуться после бури… А ведь не куда-нибудь пошёл – ко мне. Зельман растянул губы в прямую черту, в которой трудно было опознать улыбку. Он, заслуженный инквизитор, хорошо знал, что порой на свете случаются вещи небывалые, мистические. И генералу начинало казаться: да вот же его долгожданный сын, два десятка лет скитавшийся по туманным пределам, откуда не возвращаются, но всё же вернувшийся – потому что его так ждали, – искалеченный в боях иномирья, принёсший трофеями необыкновенные и страшные свои умения.
Зельман поднял с полу шинель и укрыл ею спящего, осторожно снял с него очки и положил на стол, затем приотворил окно. Самое дело после неумеренных возлияний – как следует выспаться, лучше ещё ничего не придумано.
Под вечер Штернберг очнулся и долго не мог сообразить, где находится. Каждое воспоминание о прошедшей ночи было подобно громоздкому кубу пустоты, падавшему на дно рассудка и лопавшемуся под тяжестью последующего.
Он на ощупь отыскал стеклянный столик, растворившийся в сумерках, терпеливо исследовал его и нашёл очки. Комната обрела свой облик, полустёртый густыми тенями. По карнизу мерно стучали капли. Неуклюже переступая на затёкших ногах, Штернберг подошёл к окну – такой вялый и слабый, хоть рассыпайся прахом – и без интереса поглядел на испятнанную оттепелью улицу. Стены домов потемнели от талой влаги, над крышами шли низкие свинцовые тучи, минуя светлый палевый горизонт. Пустота затопила всё сущее, и осталось лишь перестать барахтаться и покорно сдаться, утонуть, раствориться каплей холодного ничто в вязком сером океане.
И тут Штернберг замер, уставившись в окно дома напротив. В окне висела пустая птичья клетка. Такая большая, будто… будто переносная тюрьма. Какая-то едва зародившаяся мысль никак не давала ему покоя. Штернберг позволил ей набраться сил, и неожиданно понял, что окрепшая мысль, отчасти против его воли, уже принадлежит к высшей касте Блестящих Идей, которые он считал своим долгом воплощать в жизнь во что бы то ни стало. И он почувствовал себя так, словно у него мгновенно изменился состав крови: из медленной и холодной болотной жижи она превратилась во всегдашний жидкий огонь.
Этой же ночью он выехал в Равенсбрюк.
Прибытие Штернберга стало для лагерного начальства весьма неприятной неожиданностью. Когда он в седьмом часу утра нагрянул в комендатуру и потребовал сопроводить его в специальный барак для отобранных комиссией заключённых, Зурен, сдёрнутый с тёплой перины и со сна ничего не соображавший, был застигнут врасплох и даже не пытался опутать приезжего липкими сетями своего гостеприимства, что изобретательно сделал бы в любое другое время. Выходя на лестницу, Штернберг слышал, как Зурен горланит на кого-то из адъютантов – комендант отчаянно боялся неприятностей на свою голову, и, как вскоре выяснилось, не без оснований.
Лагерфюрер отважился заметить:
– Откровенно говоря, штурмбаннфюрер, я думал, мы вас здесь больше не увидим.
Штернберг взглянул на лагерфюрера, точно на насекомое.
