В еженедельных отчётах преподаватели оценивали прилежание, одарённость и перспективность курсантов. Дана Заленская получала такие характеристики: глупа, непонятлива; озлоблена, необразованна; безынициативна, молчалива; всегда держится за спинами других; славянско-плебейский тип мышления; умственные способности под сомнением; необходимость продолжения обучения под вопросом. Лишь инструктор по лозоискательству отметил, что у девушки есть талант, и в случае индивидуальных уроков из неё, вероятно, и вышло бы что-нибудь толковое.
Дольше тянуть уже было нельзя – и Штернберг решил наконец взять на себя труд наладить с ней личный контакт и посмотреть, насколько она будет ему послушна – что, в сущности, не должно было доставить проблем, если ментальная корректировка подействовала.
Курсантов из бывших заключённых расселили в монашеских кельях, по комфорту ненамного превосходивших тюремные камеры-одиночки – но после скотской тесноты бараков маленькая, но зато своя комнатёнка должна была показаться вчерашнему узнику раем.
Как-то вечером Штернберг зашёл в крайнюю из этих келий. Обитателя – вернее, обитательницу – и почему он до сих пор думает о ней как о бесполом кацетнике? – его визит не удивил: все комнаты курсантов периодически проверялись эсэсовцами. При появлении офицера-преподавателя полагалось вставать – и девушка равнодушно, без спешки, поднялась, вытянув руки по швам.
– Садитесь, – кивнул Штернберг.
Она опустилась обратно на кровать, а Штернберг сел у стола, на единственный в комнате стул. Три недели, проведённые в школе, явно пошли на пользу этой несчастной девчонке, и Штернберг лишь сейчас в полной мере оценил произошедшую с ней перемену. Обычно он видел её либо низко склонившейся над столом в дальнем конце аудитории, либо тихо, слегка прихрамывая, бродящей по монастырскому двору в часы официально дозволенной прогулки: узкая сутулая спина, опущенные плечи, голова с сеткой тонких белых шрамов, опушённая русой темнотой пробивающихся волос. Лица он не видел. Лицо он сумел разглядеть лишь сейчас – и насколько же оно было непохоже на то, что предстало перед его глазами в лагере. Опухоль от ударов спала, коросты сошли, и оказалось, что у этого маленького чудовища – необыкновенно миловидное девичье личико, эльфийское, очаровательно скуластое, с редкостным, кошачьим разрезом больших затенённых глаз. И почему её в лагере считали уродиной? Скорее всего, из-за постоянных побоев. Слышал он о таких девушках, которые нарочно каждый день попадаются под плётку надзирательнице, чтобы выглядеть как можно непривлекательнее для эсэсовцев. В портретном ракурсе три четверти, опустив долу длинные тёмные стрелы густых ресниц, она сидела неподвижно, не поднимая глаз, и в бесформенном костюме, скрадывавшем фигуру, с коротким ёжиком волос была похожа на очень хорошенького тринадцатилетнего мальчика. Для курсанток надо заказать что-нибудь более женственное, мельком подумал Штернберг, эти балахоны безобразны и слишком отдают лагерем. Девушка чувствовала, что он её рассматривает, и её это сильно смущало, сердило, пугало. Здесь не требовалось чтения мыслей – достаточно было взглянуть, как её пальцы нервно теребят край солдатского одеяла.
– Вам не следует меня бояться, Дана. Я вам ничего плохого не сделаю.
Так она и поверила. Интересно, помнит она что-нибудь о процедуре ментального взлома? Очевидно, нет, и это хорошо. Иначе она боялась бы его до истерики.
– Посмотрите на меня.
Она посмотрела. Нет, глаза не пустые, – значит, всё было сделано в меру. Он уже знал, что от ярости эти её незабываемые эльфийские глаза вспыхивают ядовитой зеленью – а сейчас они были осенне-лесного, серо-зелёного с рыжинкой цвета. Штернберг довольно улыбнулся: надо же, его ручной монстр будет премиленьким. Приятный сюрприз. Ему нравится всё красивое.
Девушка истолковала его улыбку превратно: подобралась и посмотрела на открытую дверь.
– Я полностью отдаю себе отчёт в том, что моя физиономия – далеко не самое приятное зрелище в округе, но это ещё не повод шарахаться от каждой моей ухмылки, – тихо произнёс он. – Может, я всего-навсего хочу казаться любезным – вы допускаете такую вероятность?
Девушка хмуро покосилась на него с гримасой, которую Штернберг расценил как демонстрацию самого едкого отвращения. Знать бы, как следует вести себя с ней, чтобы ментальная корректировка наконец проявилась.
– Я задам несколько вопросов и больше пока не буду вам докучать, договорились? Только вы не молчите. Почему на занятиях вы упорно игнорируете инструкторов и вообще всех вокруг? С вами тут плохо обращаются? На вас кричат, вас оскорбляют? Или, может быть, кто-нибудь здесь вас ударил?..
Девушка не ответила. Он терпеливо ждал. Когда тишина в комнате стала совсем невыносимой, девушка слегка мотнула головой из стороны в сторону.
– Ну, вот видите, нет. Вам неинтересно то, чему пытаются вас научить? Или вы всё это уже знаете?
На сей раз никакой реакции.
– Ладно, зайдём с другой стороны. Вы хотите обратно в лагерь? Вы соскучились по обществу подонков вроде незабвенного оберштурмфюрера Ланге?
