Девушка снова помотала головой. На него она не смотрела.
– Тогда почему вы не желаете учиться? Возможно, я ошибаюсь, но, по-моему, любая учёба куда приятнее строительства дорог, уборки полей или чем вас там ещё развлекали Зурен и компания…
– Нас водили на завод, – пробормотала девушка, по-прежнему не поднимая глаз.
– Очень приятно услышать ваш голос. Значит, на завод. Вам там так понравилось, что вы хотели бы туда вернуться?.. Нет? В таком случае, – Штернберг передвинул стул и сел прямо напротив низко склонившей голову девушки, – в таком случае объясните мне, Дана, почему прошёл уже без малого месяц, как вас сюда привезли, а вы не преуспели ни в чём, кроме отъявленного безделья?
Молчание.
– Напоминаю, бездельников здесь не держат.
Молчание. Господи, подумал Штернберг, да уж лучше бы она карикатуры на офицеров-преподавателей рисовала, вроде тех, что тут малюет одна её товарка по Равенсбрюку. Лучше бы еду из столовой таскала, на чём они все тут попадаются – будто их плохо кормят – все, кроме неё. Письма бы писала. Свидания бы выпрашивала – свидания дозволяются, у многих женщин в деревеньке под монастырём живут освобождённые из концлагерей дети… А то ведь ничего человеческого.
– Вам абсолютно всё равно, что с вами будет? – Штернберг наклонился, заглядывая в её лицо. Она отвернулась.
– Сядьте же наконец прямо.
Девушка покорно выпрямилась, но глядела ему под ноги.
– Вам неприятно на меня смотреть? Я вам так противен? Вам больше противна моя физиономия – или мой мундир? Хотите, я буду приходить на занятия в штатском костюме? Специально для вас.
– В вашем гестапо больше дел никаких нет, кроме как приставать к каждому кацетнику? – спросила она тихо и зло.
– Я не гестаповец, Дана. А вы уже не кацетница.
– А разве вы тут не новую породу полицаев выводите?
Штернберг бархатно рассмеялся.
– Нет, подобной ерундой мы не занимаемся. Кто у вас в группе распускает такие симпатичные слухи?
– Чего вам опять от меня надо? – помолчав, спросила она, такая ершистая и колючая, что, чудилось, вот-вот снова укусит. Её явно мучило непонимание того, почему этот эсэсовский чин битый час сидит тут перед ней и чего-то терпеливо допытывается. Ей, похоже, было бы куда спокойнее, если б её просто-напросто побили да отвели в карцер. Наверное, она вовсе не привыкла к какому-то особому – да вообще к любому – вниманию, или же очень боится внимания, подумал Штернберг. И, кажется, на ментальную корректировку рассчитывать, увы, не стоило…
– Мне придётся отнять ещё немного вашего драгоценного терпения. Я принёс несколько предметов, – Штернберг достал из кармана галифе завёрнутую в платок горстку разномастных, преимущественно канцелярского назначения вещиц. – Попробуйте определить, каким людям они принадлежат.
– Это что, экзамен? – хмуро поинтересовалась девушка.
– Нет, вроде проверочной работы. Без оценок.
– Я такого не умею, – это было заявлено с тупой твердокаменной угрюмостью.
– Да вы сначала попробуйте, – благодушно предложил Штернберг; он помнил, что раздражительный психометр давал об этой злосчастной курсантке самые скверные отзывы. – Не торопитесь, я подожду. И не стесняйтесь, говорите абсолютно всё, что придёт в голову.
Девушка мрачно-недоверчиво посмотрела на его сложенные пригоршней ладони. Помедлив, взяла одну из вещей – короткий сточенный карандаш – и долго вертела в руках.
– По-моему… – неуверенно начала она.
Штернберг, с полуулыбкой, выжидательно приподнял левую бровь.
– Это… это лежало в кармане у одного мужчины, ему лет сорок… Он вечно уставший. У него куча детей и злая жена. Он часто простужен. Он совсем седой. Он похож на этого, как его… на доктора Киршнера, который тут всё про самовнушение рассказывает.
– Всё правильно, это и есть доктор Киршнер. Дальше.
– А… а этой штукой писала женщина, но она больше похожа на мужчину. Это эсэсовка из охраны, такая большая, жирная, – девушка скривилась и брезгливо отложила расхлябанное перо. Подумав, выбрала новенькую автоматическую ручку.
– Этот человек читает много книг. Вообще, он где-то учится. Он очень боится бомбёжек. Он имеет дело с большими хрустальными шарами. Я его здесь уже видела…
– Герр Франке. Он ещё будет у вас преподавать. Дальше.
Своей маленькой мальчишеской рукой с коротко остриженными ногтями, с грубо вытатуированными синими цифрами – было в этом корявом клейме что-то удручающе-бесстыдное, словно в выставленной напоказ культе нищего – девушка взяла затесавшийся в письменные принадлежности партийный значок, покрутила в пальцах и вдруг вздрогнула, подняла глаза на Штернберга – и поспешно отвела взгляд.
– Это ваше, – сухо сказала она.
– Верно, – ухмыльнулся Штернберг и, переложив платок на колени, с достоинством нацепил значок на левый карман кителя. Такой же значок, только поменьше, алой каплей горел на его чёрном галстуке.
– Дальше.
– Это снова доктора Киршнера.
