Она умолкла. Смущенно потупилась.
— Сама что?
Теперь уже выразительно смотрела на него Тувэ.
— Я не знаю этого слова на лейхгарском.
Отговорка не выдерживала никакой критики. Лейхгарский у нее был почти такой же, как у местных.
Элиот прищурился.
Сама? Что сама? Он так измучил ее воздержанием, что она сама…
— Оу, — протянул Элиот, схватив ее за руку и придвинув ближе к себе. Он спрятал самодовольную улыбку в ее волосах. — Вот чем ты по ночам в покоях занимаешься.
— Еще пристыдите меня здесь, — пробурчала она, выдыхая ему куда-то в грудь. — Но ты тоже не святой. Читала я трактат церкви о любви между супругами.
— И что ты там вычитала?
— Что язык не предназначен для всех тех вещей, которые ты вчера провернул, — в ее голосе слышались нотки лукавства. — Неплохо, кстати. Первая наша ночь удалась в разы лучше, чем первый поцелуй.
Элиот закатил глаза. Всё она равняла с той его шалостью.
— Это был не поцелуй.
— Конечно, конечно, — отмахнулась она. — Еще в трактате написано, — голос сочился хитростью. Тувэ вела пальчиками по его груди, ниже к животу. — Что только ночь годна для любви между супругами. День должен принадлежать Благому.
Рука скользнула под одеяло.
— Как славно, что плевал я на все трактаты и Благого. Иди сюда! — он перехватил ее руку, ласкающую его под одеялом, и потянул на себя.
Тувэ рассмеялась, неловко заползая на него.
Они откинулись на подушки, тяжело дыша.
В душу поначалу закрадывались сомнения, вдруг вся их прошлая ночь — лишь плод магии. Но утро выдалось не менее безумным, так что все вопросы отпали сами собой.
Тувэ оказалась все такой же ненасытной, можно даже сказать, что голод ее возрос. Или все дело в том, что она начинала к нему привыкать и становилась смелее, входила во вкус.
— Доброе утро.
Камеристка даже не постучала. Просто вошла.
И Элиот и Тувэ одновременно тяжело вздохнули. Они переглянулись, понимающе улыбаясь друг другу.
— Будьте так добры, — она подошла к комоду и стала доставать чистые одежды. — Оденьтесь и покиньте постель. Мне нужно сменить простыни. Будет пренеприятно, если слуги увидят беспорядок подобного рода.
Камеристка сначала отдала сорочку Тувэ, потом и ему протянула сложенную рубаху и кальсоны.
— Рискну предположить, что все прошло хорошо, — добавила она, осматривая беспорядок в комнате.
Случилось у них ночью кое-что забавное…
Он встал выпить вина, Тувэ решила закусить фруктами. Они стояли у столиков, обнаженные, разгоряченные и просто накинулись друг на друга, скидывая со столов посуду.
— Да, все было замечательно, — копошась в постели, ответила Тувэ.
Элиот встал и тоже стал одеваться, со смешком отметив, что они оба ни капли не стеснялись Камеристки.
Впервые ему хотелось провести побольше времени с женой, но дела, как всегда, не ждали.
— Велить подать вам завтрак?
— Нет.
— Нет.
Элиот удивленно посмотрел на Тувэ. Какое единство духа.
— Это твоя магия?
— Что именно?
— Магия — причина нашему невероятному взаимопониманию этим утром? — он испытующе посмотрел на Тувэ. Она фыркнула.
— Конечно, нет, — недовольно посмотрела на него. — Эта магия никак не могла повлиять на волю или разум. Я просто подумала, что ты занят, столько гостей в замке, и у меня куча дел. К демонам завтрак. Иначе я до ночи не освобожусь. А я хочу освободиться.
И она так на него посмотрела, что захотелось отложить всякие дела на недельку-другую.
— Ванна готова, — снова втиснулась в их атмосферу Камеристка.
Элиот обошел кровать, подхватил удивленную Тувэ на руки и потащил в ванну. Дела еще немного подождут.
— Не задерживайтесь! — крикнула вдогонку Камеристка.
— Иногда я хочу вышвырнуть ее из замка, — пробурчал он. И Тувэ тихо рассмеялась.
Когда они выбрались из ванны, в которой развлекались, пока вода не остыла настолько, что кожа покрывалась мурашками, простыни уже сменили; по комнате, под строгими взорами Камеристки и камергера, шныряли слуги.
Тувэ нахмурилась и шагнула ему за спину. Она была завернута в одну чистую простынь, и ему показалось, что именно этим и вызвано внезапное несвойственное ей смущение.
Элиот и сам нахмурился. Даже напрягся. Непохоже это было на нее.
Тувэ, казалось, не стеснялась своего тела. Одеяло вообще отказывалась признавать, лежала голышом и даже не старалась прикрыться. В ванне была раскованна. А тут…
— Что такое? — поинтересовался он. Даже стало интересно, что могло смутить эту непробиваемую северянку.
— Попроси всех выйти. Мне нужно одеться.
— Стесняешься? Служанок? — Элиот хмыкнул.
Что за глупость? Попросить уйти камергера — это он и сам собирался сделать, но в остальном…
Камеристка кивнула головой, и горничные зашелестели юбками в сторону выхода, словно это было для них уже привычным.
Элиот напрягся еще больше. Выходит, он чего-то не знал, не понимал, не углядел. Какую-то мелочь… Мелочь, которая не была так уж важна для короля, поэтому Камеристка не доложила, но незнание этой самой незначительной детали неприятно кольнуло его.
— Ты тоже. Оставь нас, — велел он камергеру. Тот поклонился и вышел. — В чем дело?
Элиот посмотрел на Тувэ через плечо.
— Ерунда, — она неловко улыбнулась и вышла из-за его спины.
