Сколько видел глаз, на кручах, в степях, на опушках полыхали веселые костры. С гор, с холмов, по склонам оврагов катились, прыская искрами, огненные колеса, сопровождаемые радостным смехом и криками, погружались в воды рек, озер и прудов. В пространстве плыл синеватый дымок, поднимался в Звездный небосвод, сообщая Пращурам, что внуки их еще помнят древние обычаи, вспоминают своих предков, которые завещали Праздник Купалы, как сутки очищения сердца от пыли, которую набирает каждая душа, путешествуя ежегодно земными путями. И еще означало это время, что пришло время общности, единения, когда на Небе ярко горели огни звездного Вече, давая надежду всем сущим, что и они когда-то приобщатся к Дому Сварога.
К вечеру старшая повитуха Всесилея передала весть Яму и всем троянцам, что дева Макошь счастливо разродилась, и ребенок Дажбога здоров, весел. При родах были знаки: роженица не испытала боли, младенец засмеялся, выйдя из лона матери в мир Яви, а вокруг его тельца полыхали золотистые лепестки огня — теплого, приятного, радужного. Повитуха сообщила девам троянским, чтобы готовили древний обряд купальский, который должен защитить Макошь с ребенком от когтей темного Змея. Легенды и думы передавали, что в прадавности силы Мрака похищали посланцев Неба, а потому и водили девы ежегодный хоровод, вспоминая былое всенародное бедствие.
Для обряда собрались и стар, и млад. На берегу Дана-пра, на просторной площади возвышались четыре камня: на белом камне была высечен цветок, знак любви, на буром — золотой колос, знак счастья и достатка, на сером граните — сухое дерево, знак огня жизни, а черный стоповидный базальт дышал таинственной угрозой тех сил, которые могли быть чем угодно — смертью, ужасом небытием, падением.
Старые женщины, возглавляемые Всесилеей, привели деву Макошь к площади, оставили ее внутри человеческого круга. Многоцветная дымка окутывала ее фигуру и младенца, который она держала у груди. На голове молодой матери красовался венок из пышных колосьев. Лицо скрывалось в темноте дымки, только глаза блестели тревожными огоньками.
Гуктур стоял в многолюдной толпе около отца Прияма, смотрел на Макошь с сыном, и все его могучее тело сотрясали струи таинственной силы. Он вспоминал сказочное утро, когда странный голос велел ему выйти на кручу, к священной Дубраве, и казалось юноше, что все это было с кем-то другим, что ему только приснилось — радужные круги цветков, розовые груди Макоши, их пылкие объятия и забвение изнеможения. Чей же сын на руках у девы? Чей? Дажбожий или Гуктура? А он кто, он чей? Разве Род разделяет человека от человека, разве капли в Дана-пра чувствуют себя отдельно от общего потока?
Ударили бубны, колокольчики, зазвенели гусли старого Бояна-певца. Макошь поплыла под те звуки по кругу, начав свой танец от белого камня. Девичьи голоса тревожно, жалобно заголосили:
Бубен затих, едва слышно плакали струны гуслей, и все прислушались к печальному ответу Макоши:
Девушки, вероятно, не удовлетворились таким ответом, потому что еще тревожный вопрос поплыл по вечернему небосводу:
Макошь проплыла мимо камня с буйным колосом и приблизилась к образу сухого дерева, все ниже и ниже склоняя голову к сыну, который спокойно спал в колыбели на ее руках. Ее пение набрало мощной силы, голос девы слышали в дальних рядах толпы:
— Что-то она спела иначе, чем учили старшие магарины, — прошептал волхв Горислав, трогая Яма за рукав.
— Меня тоже встревожили ее слова, — кивнул отец Макоши. — И сердце заболело… что-то предчувствует…
И девушки троянские в самозабвении вели хоровод вокруг Макоши, успокаивая расстроенную деву:
